Глава 29

За ужином ничего не произошло.

Я не была уверена, следует ли мне испытывать облегчение или разочарование ожидала ли я чего-то, надеялась ли на что-то, хотела ли чего-то. О чём я вообще думала, что он положит меня на стол и возьмёт по-своему, между телятиной и пюре из сельдерея? Неужели я стала человеком, который хочет, чтобы его перегибали через столы насмешливые огнерождённые принцы, какими бы зловеще прекрасными они ни были?

У меня не было способа это выяснить; он и не пытался. Вместо этого мы разговаривали, подозрительно приятный разговор о рунах и лошадях и бессмысленных придворных сплетнях с его стороны не было настоящего яда, если не считать редких развлекательных оскорблений, которые я с удовольствием возвращала ему. Если это была та версия его, которую он сдерживал от меня с тех пор, как мы сбежали из нашей камеры в Свейнс-Крик, я бы не возражала, если бы он освободился немного раньше.

Лишь когда я готовилась ко сну в своей комнате, я осознала что, возможно, именно об этой опасности он меня и предупреждал.

И всё же я проверила замок всего дважды, прежде чем заснуть.

На следующее утро мы поехали на юго-восток, по дороге, которая должна была привести нас к южному побережью Сейдринна через два дня. Это означало значительный крюк, гора Гарно находилась к северо-востоку от Дорравена, но несколько лишних дней в пути казались куда более привлекательной перспективой, чем вторая встреча с мстительным наследником Эстиэн. И потому мы направились к морю, наши сумки были набиты едой, за седлами сложены дополнительные одеяла, и мы ехали молча, пока грохот бумажных мельниц постепенно не затихал позади нас.

Температура была необычно мягкой для этого времени года. Небо было приятного, переливчатого оттенка серого. Ветер не пах серой, ручей вдоль дороги был кристально чист, и я с удивлением поняла, спустя полчаса езды, что я не боюсь, что эта постоянная, настороженная нервозность, столь же верная спутница, как мои ножи и моя руническая метка, исчезла без следа.

Что казалось нелепым. Прошло всего несколько дней с тех пор, как я узнала о предательстве Ларка. Всего одна ночь с тех пор, как я сообщила принцу, созданному для смерти, что он волен объявить мне войну. Никого не осталось, чтобы защищать меня от угроз, и всё же я чувствовала себя странно неуязвимой. В этом наблюдении скрывалась мысль, зудящая, пытающаяся прорваться, царапающая края моего сознания, но ещё не способная оформиться в слова, которые я могла бы понять.

Я пожала плечами и отпустила её. Впереди у нас были дни и дни пути; рано или поздно она образуется.

В ту ночь мы остановились в маленьком трактире, где была всего одна свободная комната, две отдельные кровати, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Идеальная возможность рискнуть и принять несколько ужасных решений, и всё же, снова, с наступлением ночи не последовало никаких скандальных предложений; мы сыграли три партии в каретт на тумбочке между нашими подушками, которые выиграл Дурлейн, затем вступили в горячий спор о старой теории, что Нифльхейм не единственный мир, существующий рядом с нашим, спор, который выиграла я. И всё же к тому моменту, как он задул свечи, он выглядел раздражающе довольным собой.

Этот ублюдок меня оценивал, поняла я, лежа и глядя в темноту.

Как разведчик, посланный оценить силы вражеской армии, как генерал, изучающий поле боя, многоликий принц выяснял, кто я, если я не просто союзник, просчитывал свои шансы, прежде чем рискнуть хоть чем-то. Что, конечно, раздражало. И слегка тревожило, и было настолько в его духе, что я должна была понять это с самого начала, но вместе с тем…

Льстило?

Чёрт, пугающе привлекало?

Никто, кроме жертв птиц, никогда не считал меня достойной осторожности, и что-то в этом превращало близость его мягкого дыхания в самую тихую сирену в мире. Это заставляло меня всё же хотеть проскользнуть в его постель. Не чтобы поцеловать его или трахнуть, или что бы там ни скрывалось за прутьями наших клеток, но просто чтобы ощутить эту прекрасную настороженность у своей кожи. Чтобы узнать, как он держит женщину, в победе над которой он не уверен.

В ту ночь я не проверила замок ни разу.

Мы достигли побережья к концу второго дня.

Оно дало о себе знать за несколько часов до этого сначала солёными нотками в ветре, затем всё более громкими криками чаек вдали. И всё же первый взгляд на этот плоский, свинцово-серый горизонт что-то резко всколыхнул во мне, чувство одновременно приятное и болезненно тоскливое: то же самое море, к которому я просыпалась каждое утро в годы, проведённые в бухте Хьярн, в сотнях миль отсюда и в то же время на мучительное мгновение совсем рядом.

Помимо самого моря, побережье Гарно совсем не походило на запад Эстиэна.

В бухте Хьярн были утёсы. Леса. Полосы бледно-розового песка, цвета зачарованных окон Дома Рассвета на заре. Здесь же земля была плоской и пустынной, и всё же странно нереальной в своей красоте снова те же лавовые равнины, просторы чёрного стекла и сверкающих самоцветов, сходящиеся с морем неровной линией обсидиановых осколков. Волны снова и снова разбивались о этот непреклонный берег, взметая в воздух белые брызги и булькая при каждом отступлении. Скалы поднимались из бурлящей серой воды дальше, тоже чёрные, острые и зубчатые, как сломанные зубы.

Это было страшно. Это было красиво.

Если бы Дурлейн был пейзажем, он выглядел бы именно так — и тут я услышала собственные мысли и фыркнула вслух, заслужив недоумённый одноглазый взгляд со стороны предмета моих размышлений.

— Ничего, — сказала я, сдерживая улыбку. — Поехали дальше.

Он приподнял бровь так, что это напомнило мне его тётю.

— Замышляешь мою насильственную смерть?

— Это будет для тебя запутанной информацией, — сказала я, разворачивая Пейну обратно на тропу, тянущуюся вдоль побережья, — но я на самом деле не строю планов. Если бы я хотела тебя убить, я бы, скорее всего, просто сделала это.

— Что звучит так, как сказал бы человек, замышляющий мою насильственную смерть, — заметил он.

Я фыркнула.

— Это звучит как то, что сказал бы ты, если бы замышлял убийство. Это не одно и то же.

Едва заметное движение его губ было всей победой, которая мне была нужна. Оно создавало смутное ощущение, будто он добавляет новое наблюдение в какой-то свой мысленный файл.

Мы ехали ещё час, прежде чем добрались до паводкового домика одного из многих, возведённых вдоль этого побережья. Здесь прилив поднимался стремительно, когда усиливались ветра, и плоский рельеф означал, что вода могла легко устремиться вглубь на многие мили. Эти домики были единственным убежищем, которое предлагала эта местность: простые деревянные строения на сваях, снабжённые самым необходимым, чтобы пережить несколько дней. В Эстиэне за ними следили местные жители и рыбаки, присматривая друг за другом. Здесь, вероятно, было то же самое; я сомневалась, что Лескерон имел к этому какое-либо отношение, сидя в своём дворце далеко отсюда, в безопасности и сухости.

Я хотела упомянуть это Дурлейну, но, поднявшись за ним по лестнице, увидела, что он уже опустил кусок серебра в сундук с провизией более чем достаточно, чтобы возместить мешок пшеничных отрубей, который мы взяли для лошадей.

Плохой человек. Веские причины.

Эта мысль звучала у меня в голове всю ночь, пока мы ужинали инжиром, сыром и хлебом, который поджаривали над маленькой железной печкой. Мы сыграли ещё одну партию в каретт. Я выцарапала несколько заклинаний против холода на тонких деревянных стенах. Снаружи океан не переставая бился о зубчатые скалы убаюкивающий рёв, дремлющая угроза.

Ни задержавшихся прикосновений. Ни двусмысленных взглядов.

И только когда мы расстилали одеяла для сна, когда я опустилась на колени у маленькой печи, чтобы подбросить ещё несколько поленьев в огонь, Дурлейн тихо сказал:

— Знаешь, наблюдать за тем, как ты это делаешь, — удовольствие.

Я замерла.

Потом обернулась.

Он сидел под взъерошенной кучей своих одеял, без пальто, рубашка чуть сбилась, открывая бледную ключицу и половину сверкающего шрама. Его взгляд был прикован ко мне. Тёмный, как его волосы, острый, как его рога, этот намеренный, вскрывающий замки взгляд, который на один сбившийся удар сердца заставил меня забыть обо всём остальном в мире.

Удовольствие.

— Что? — выдохнула я, а затем захотела пнуть себя за это чёртово заикание за то, что так прямо шагнула в ловушку, которую он для меня расставил.

— То, как ты обращаешься с огнём. — Лёгкий наклон его головы. — Ты каждый раз чуть отстраняешься, когда начинаешь, и всё равно делаешь это. Я наблюдаю, как ты выигрываешь битву всякий раз, когда кладёшь ещё одно полено в пламя.

Я перестала дышать.

Даже заметив это, я не смогла толком заставить себя вдохнуть снова.

Было ли это комплиментом? Это даже не имело значения. Само наблюдение было ошеломляюще интимным, словно его пальцы лежали на моих запястьях, улавливая это непроизвольное вздрагивание всякий раз, когда пламя подбиралось слишком близко к моей руке, глупая маленькая слабость, или, возможно, давний шрам, и всё же несколькими словами он сумел превратить это во что-то… героическое?

Так это начинается? Потянется ли он ко мне теперь, его кончики пальцев тёплые, а шрамы холодные на моей коже, он ли…

Он не двигался.

Это осознание просочилось в мой затуманенный разум, как густой мёд. Он сидел всё так же на полу, подтянув колени, свободно обхватив их руками, удерживая мой взгляд так, будто не сказал ничего хоть сколько-нибудь необычного. Блеск в его глазах медленно сменился на веселье, на почти невинность. Это выглядело бы убедительно, если бы это было не его, это добродетельное выражение если бы оно не было написано на этих резких, пропитанных грехом чертах, которые я уже провела слишком много часов, разглядывая.

Его губы чуть изогнулись, или, может быть, это была лишь игра теней.

— Что-то случилось, Трага?

О, чёрт.

Этот ублюдок.

Я могла бы просто спросить его, я почти, почти была в этом уверена. Могла бы предложить ему продолжить. Могла бы стянуть с него этот красивый чёрный шёлк, могла бы узнать, такие ли его губы горькие, как слова, что с них сходят. Но он хотел, чтобы я спросила, и при одной этой мысли мои каблуки врезались в метафорический песок, потому что, как бы он ни искушал меня и ни провоцировал, я больше не ползу.

Он мог оценивать меня и вскрывать меня сколько угодно; это не делало меня воском в его руках.

— Ничего, — услышала я собственный голос, чуть выше обычного. — Ничего важного. А что?

Он не клюнул на наживку.

Он лишь ещё мгновение рассматривал меня, тлеющее, сводящее пальцы ног напряжение его взгляда, просачивающееся под кожу, как жар крепкого вина, а затем улыбнулся. Опасная улыбка. Без расчёта, без искусной соблазнительности; лишь порочное, почти озорное удовлетворение, и жар под моей кожей вспыхнул в настоящий костёр.

— Ты так хорошо сражаешься, — сказал он.

Чёрт возьми, ад под ним.

Я, должно быть, что-то ответила. Наверное, ответила потому что вскоре мы уже лежали каждый под своим одеялом, на безопасном расстоянии вытянутой руки друг от друга, а волны под нашей деревянной хижиной гремели своей бесконечной колыбельной, но всё, о чём я могла думать…

Ты так хорошо сражаешься.

Слава Смерти и её туманным преисподним, что мы поддерживали огонь, чтобы смягчить холод шрамов Дурлейна; иначе он мог бы почувствовать, как я горю.

— Разве тебе сейчас не следует сказать что-нибудь поэтичное? — предложила я.

Мы стояли на одном из более высоких утёсов на сегодняшнем участке побережья, ледяной ветер хлестал нам в лица, редкие капли соли взлетали вверх с тридцати футов под нами. Море было тёмным, ревущим чудовищем. Вдалеке из волн поднимались высокие базальтовые столбы, почти потусторонние в своей устойчивости перед яростью воды.

Я чувствовала себя живой.

И, больше всего на свете, безрассудной.

Дурлейн рядом со мной издал неопределённое «хм», его плащ развевался вокруг стройной фигуры, кудри хлестали по лицу.

— Я не думал, что ты большая поклонница поэзии.

— Я и не поклонница, — сказала я. — Но, возможно, готова сделать исключение, если кто-нибудь лирически сравнит мои глаза с бурлящей серостью штормового моря, или…

— Ничего подобного я делать не буду, — перебил он, и в его привычно скучающем придворном голосе прозвучала тонкая нить веселья. — Для начала, они очень зелёные.

Я ухмыльнулась.

— Попался в мою ловушку.

— Я не любитель, Трага. — Его косой взгляд был полон фиолетовых искр неодобрения, и ещё чего-то, от чего моё сердце одновременно дёрнулось в пяти направлениях. — Твои глаза были, вполне возможно, третьим, что я в тебе заметил.

Вот это уже была ловушка для меня.

Каждый клочок моей хищной интуиции это знал, и всё же устоять перед искушением было невозможно. Дверь, манящая открыться, и как я могла удержаться, если за ней могло оказаться всё, что мне нужно?

— А что было первым и вторым? — рискнула я.

— То, что ты больше боишься жизни, чем смерти. — Он на мгновение замолчал, задумчиво глядя тёмным глазом на возвышающиеся впереди базальтовые столбы. — И то, что мне следовало серьёзно поговорить с тем, кто до этого момента отвечал за твои волосы.

Мой смех вырвался, как стая вспугнутых чаек, настоящий, безрассудный смех, и, чёрт возьми, если он не прозвучал отчаянно.

— Смелые слова для человека, стоящего на краю утёса.

Взгляд, который он бросил на меня, был не совсем насмешливым или, по крайней мере, не только насмешливым. Что-то мягкое мелькнуло в темноте его глаза, и это была нелепая мысль, потому что этот человек состоял из одних лишь граней, углов и игл и всё же…

— Я бы рискнул и большим, лишь бы увидеть, как ты смеёшься, — сказал он, отворачиваясь обратно к лошадям буднично, почти спокойно. — Тебе многое нужно наверстать.

И я снова лишилась дара речи.

К четвёртому дню было трудно представить, что я когда-то думала, будто Дурлейн Аверре без клеток превратится в какого-нибудь похотливого, яростного зверя.

Вместо этого были улыбки и короткие, задумчивые замечания. Мимолётные прикосновения и затянувшиеся взгляды. Он пользовался ими с мучительной точностью ножа для свежевания, так же легко проникая под мою кожу. Кампания соблазнения настолько тонкая, настолько изощрённая, что я уже не была уверена, является ли это вообще кампанией. Не просто ли это он, остающийся собой, в тех проявлениях, которые раньше не осмеливался себе позволить.

Будто он не был способен на искренность, пока не убедился, что платить за неё придётся не только мне одной.

А может, это было просто ещё одно лицо, ещё одна беспощадная игра в его хитром, расчётливом разуме; может, ему было скучно, а я была рядом, и ему стало любопытно, насколько далеко он сможет меня подтолкнуть. Я не знала. Я не совсем понимала, чего сама пытаюсь добиться, потому что такой обжигающе горячий огонь в конце концов может только сжечь меня. Но всё же я…

Получала удовольствие?

Звучало маловероятно.

И всё же, сколько бы я ни думала об этом, сжавшись от ветра на спине Пейны, я не могла найти другого способа описать своё постоянное состояние взбудораженного возбуждения.

Мы ехали на восток, пока береговая линия не повернула на север, заезжая в небольшие рыбацкие деревни, чтобы купить еду и припасы, но ночуя в паводковых домиках, где никто не мог слишком долго изучать наши лица. Пейзаж становился всё более нереальным по мере того, как мы приближались к самой горе Гарно. Фиолетовые озёра и чёрные пляжи. Мёртвые деревья, их выбеленные корни торчали из земли, как наполовину погребённые кости. На четвёртую ночь наш домик выходил на залив, где в поразительном изобилии разрастались светящиеся водоросли, и мы часами смотрели на сияющий прибой, оттенки бирюзы и индиго бесконечно переливались по песку.

И даже тогда Дурлейн не положил мне руку на плечо.

Это произошло на пятый день, когда впереди оставалось ещё три дня пути, а приземистый, притуплённый силуэт горы Гарно уже вырисовывался из туманов на горизонте, когда я нашла бутылку.

Я едва её не пропустила. Она лежала в нескольких ярдах от влажной линии прибоя, устроившись в чёрном песке; если бы не куча плавника, заставившая меня отступить в сторону и оглядеться, я бы прошла мимо и никогда не узнала, что упустила. Но плавник был там, я обернулась, и неожиданный отблеск желтовато-зелёного на солнце оказался слишком ярким и слишком знакомым, чтобы его игнорировать.

Я резко натянула поводья Пейны, останавливая её. Позади меня Дурлейн сказал:

— Трага?

Мои сапоги уже коснулись грубого, тёмного песка.

Сердце колотилось, я побрела к мерцанию стекла и присела. Она была не больше моей ладони, эта бутылка в песке: грушевидная и наполовину пустая, наполненная тонкой жидкостью цвета желчи. Этикетка, привязанная к её горлышку, была разорвана и намокла. И всё же я могла различить часть букв, нацарапанных на ней, достаточно, чтобы понять, что там было написано: «гадюка».

Я знала этот почерк.

Я знала эту бутылку.

Я уставилась на неё, маленькую, но отнюдь не безобидную, и почувствовала, как кровь глухо и лихорадочно стучит за глазами.

— Трага? — внезапная близость Дурлейна заставила меня вздрогнуть. — Что ты…

— Это Джея, — сказала я глухо.

Яд для его ножей. Я столько раз видела, как он подписывает именно такие бутылки, отпуская непристойные шутки, пока выводит свои надписи; видела, как он отправляется в лес во время заданий в тяжёлых кожаных перчатках, чтобы добывать яд у змей, и возвращается с карманами, наполненными этой же мерзкой жидкостью. Это не могло быть ничьё другое. Не могло. Но единственное объяснение того, что она здесь, на этом пляже…

Он был здесь.

А значит, здесь был Рук.

А значит, они могли знать, где мы, могли ждать нас они оба, и, следовательно, Беллок тоже.

Дурлейн даже не спросил, уверена ли я. Просто опустился рядом со мной, бросил один взгляд на моё лицо и сказал:

— Ну. Блять.

Я кивнула слабо, жалко.

И вдруг, ни с того ни с сего, я почувствовала запах серы в солёном ветре.