Коль с ночи до прихода дня

Звонят колокола,

То сердце ноет у меня

За все мои дела.[76]

А. Э. Хаусман

IX, «Дополнительные стихи»

Женщины в жизни Корморана Страйка называли его по-разному, но «дураком» — никогда. Резкое заявление Робин о том, что они с Мёрфи теперь собираются жить вместе, холодный тон ее электронного письма и сухие рабочие сообщения, которыми они обменивались в течение следующих двух суток, говорили ему так же ясно, как если бы она выкрикнула это в лицо: он наконец получил прямой отказ, которого опасался все эти месяцы, но который только сейчас обрел свою форму.

Что-то изменилось, но он не понимал, что именно. Может, ее злость из-за его отказа установить наблюдение за Алби Симпсон-Уайтом разгорелась после того, как они пошли выпить кофе в «Бар Италия»? Или Мёрфи высказал свои возражения против поездки на север, задавая (вполне резонный) вопрос, зачем им обоим ехать в Шотландию ради допроса одной единственной женщины? Или же Страйк просто не обращал внимания на накопившиеся мелкие обиды, апофеозом которых стало гневное замечание Робин по поводу того, что он убрал с пробковой доски заметку о Реате Линдвалл?

Он позвонил Робин, когда приехал в офис и услышал новое сообщение с угрозами, оставленное незнакомцем со скрипучим голосом, но звонок ушел на голосовую почту. Она ответила коротким сообщением, что принимает все возможные меры предосторожности. Тон ее послания заставил его задуматься: не стоит ли попытаться завязать разговор, отправив банальное «все в порядке?», но долгий опыт общения с женщинами, которые на него злились, подсказывал ему, что в ответ он получит максимум пассивно-агрессивное «все нормально». Его мучила совесть из-за грязной истории с Бижу, но ведь Робин не могла ничего о ней знать? Илса обещала не говорить ей, а если бы Ким проболталась, Робин наверняка спросила бы его об этом. Сам он уж точно не собирался поднимать эту тему без необходимости: он и так уже выглядел достаточно безответственным бабником.

Он отменил бронь в отеле в Озёрном краю, потому что не хотел в одиночестве любоваться озером Уиндермир. В половине двенадцатого вечера в понедельник, несмотря на самодисциплину, которая обычно не позволяла ему пить в одиночестве, до посадки в вагон поезда «Каледониан Слипер» Страйк уже оприходовал две пинты «Думбара», а для ночной поездки в Глазго в дорожной сумке была припрятана бутылка виски.

Его купе оказалось тесным и душным. Не снимая пальто, Страйк сел на нижнюю полку и опрокинул в себя порцию неразбавленного виски из пластикового стакана. Шотландцы в соседнем купе разговаривали так громко, что Страйк мог разобрать отдельные слова, в основном «ты, сука» и «ты, ублюдок». И было невозможно понять, шутят они или ругаются.

В тот вечер Страйком овладели отвращение к себе и мрачное чувство обреченности. Теперь казалось куда более вероятным, чем три дня назад, что он действительно является отцом ребенка Бижу. Непреодолимая дистанция между ним и единственной женщиной, которую он хотел, должна была увеличиться из-за все более крепнущей нежелательной связи с той, которая ему никогда даже не нравилась. Что, черт побери, за насмешка судьбы? Он, всю жизнь презиравший отца, который зачал его случайно и которого тест ДНК вынудил взять на себя самые формальные родительские обязательства, теперь сам будет прикован к нежеланному ребенку?

Семь лет упущенных возможностей с Робин: он будет подсчитывать их вечно, как скряга, перебирающий свои монетки. Он все испортил, и теперь все кончено: она собиралась съехаться с Мёрфи, выйти за него замуж, родить ему детей, уйти из агентства, а Страйк, как последний придурок, должен будет смириться с этим, потому что слишком поздно решился действовать, слишком поздно понял то, что было довольно очевидно, и заслужил эти страдания и охватившую его безысходность, потому что был самоуверенным идиотом, который думал, что Робин никуда не денется и достанется ему, стоит только захотеть…

Без четверти двенадцать поезд рывком тронулся, увозя Страйка на встречу, которую он назначил исключительно ради предлога поужинать с Робин. Вторая порция виски не произвела особого эффекта, лишь заставила его вспотеть. С трудом скинув пальто, он распахнул окно купе, затем лег на нижнюю полку, поставив на грудь пластиковый стакан с виски, и задумался об электронном письме, в котором Робин наконец признала, что они с Мёрфи собираются жить вместе, и которое он уже почти выучил наизусть.

Насколько он мог судить, в данный момент он мало что мог сделать, чтобы улучшить отношения с Робин — не то чтобы он всерьез надеялся воскресить, возможно, изначально тщетную надежду на взаимность, но потерять ее как делового партнера или, что хуже, как друга, он не хотел. Если ее злил его отказ следить за Алби СимпсонУайтом, сегодня он ничего не мог с этим поделать: за этим человеком просто некому было наблюдать. Не лучше обстояло дело и в случае, если причиной ее внезапной холодности стала вспышка ревности у Мёрфи. С другой стороны, если проблема заключалась в том, что он снял тот проклятый клочок бумаги с пробковой доски, он мог сделать вид, будто всерьез рассматривает версию о том, что «Рита Линда» была Реатой Линдвалл. Поэтому он сделал еще глоток виски и загуглил эту женщину, в итоге наткнувшись на бельгийском сайте на статью о ее убийстве с плохим переводом на английский.

Реата родилась в Швеции в 1972 году у незамужней матери, и кто был ее отец — неизвестно. В возрасте десяти лет она осталась сиротой, когда ее мать-алкоголичка умерла. Она жила в приемных семьях, пока не сбежала в 1988 году. Перебравшись с подругой в Швейцарию, где они устроились «уборщицами в шале», в 1993 году она родила дочь Йоланду и, как было сказано на сайте, «также кто был ее отец — неизвестно».

Повторяющиеся упоминания о случайно зачатых дочерях не поднимали Страйку настроение. Тем не менее он продолжил читать.

Реата собиралась отдать ребенка на удочерение, но передумала, когда девочка появилась на свет. Вскоре после родов она познакомилась с 39-летним бельгийцем Элиасом Маесом. Они начали встречаться, и Реата с Йоландой переехали в Льеж, чтобы жить с ним.

Отношения с Маесом были полны насилия и проблем, оба партнера злоупотребляли алкоголем. Маес обвинял Линдвалл в том, что она пренебрегает дочерью, и они подозревали друг друга в изменах. По словам соседей, Маес жаловался на поведение Йоланды и иногда был с ней груб. В 1998 году Линдвалл и Маес расстались на шесть месяцев, но потом снова сошлись.

20 июня 1998 года Реата и Йоланда пропали. Обеспокоенные друзья обратились в полицию. Маеса, который в тот момент был в отъезде, арестовали по возвращении по подозрению в их похищении или убийстве. Позднее его отпустили без предъявления обвинений.

Несмотря на обращения общественности, никаких следов Линдвалл и ее дочери найдено не было. Маес по-прежнему находился под подозрением, а в 1999 году он переехал в Антверпен.

В начале 2000 года полиция получила наводку и обыскала лес возле озера Лак-де-Угре. Были обнаружены фрагменты человеческих костей и старой одежды. Анализ ДНК подтвердил, что останки принадлежат Реате и Йоланде.

Маес был снова арестован. На протяжении всего судебного процесса у здания суда протестовали бельгийские феминистки. В марте 2001 года Маеса признали виновным в убийстве Реаты и Йоланды Линдвалл и приговорили к двум пожизненным срокам.

Страйк сделал еще один глоток виски и подумал, не написать ли Робин какую-нибудь нейтральную реплику или задать вопрос о Линдвалл, чтобы показать, что он не отмахивается от ее версии, но он все так же не видел, каким образом убитая шведка может быть связана с их расследованием, и с мазохистской уверенностью чувствовал, что прямо сейчас Робин занимается сексом с Мёрфи и получает от этого огромное удовольствие.

Шотландцы в соседнем купе продолжали то ли шутить, то ли ссориться, и Страйку вдруг захотелось оказаться где угодно, только не в этой дребезжащей консервной банке. Сжимая в руках бутылку виски, он поднялся с койки, рывком раздвинул дверь купе и пошел вперед по вагону.

В тесном вагоне-ресторане, не слишком чистом и ничуть не менее угнетающем, чем его купе, резко светили лампы. В дальнем конце стояла небольшая группа мужчин, и, судя по акценту, все они были шотландцами. Страйк сел за единственный столик, плеснул в пластиковый стакан еще одну солидную порцию скотча и безучастно уставился в окно на проплывающие мимо столбы и освещенные дома.

Завибрировал мобильный. Он надеялся, что это Робин, но, разумеется, сообщение было от Ким.

«Полагаю, ты еще не спишь, если едешь в ночном поезде. Это не та женщина, которую мы встретили в «Дорчестере»?!»

Страйк нажал на прикрепленную ссылку с новостной заметкой, и действительно на фотографии оказалась леди Нина Ласселлс в свадебном платье, рядом с тем самым блондином, на которого она указывала тогда на танцполе. Как выяснилось, его зовут Перси, и свадьба была достойна упоминания в прессе, потому что он был перспективным молодым членом парламента от лейбористов. Страйк почти минуту разглядывал фотографию, пытаясь понять, почему одна из подружек невесты кажется ему смутно знакомой. Потом он осознал, что эта мрачная и неприветливая женщина была объектом его предыдущего расследования. Мидж поймала замужнюю даму на визите к любовнику, что объясняло гневные слова Нины в «Дорчестере»: «ты, черт возьми, реально испортил жизнь моей подруге».

Он прокрутил страницу вниз. Под статьей о Нине был еще один материал от Доминика Калпеппера, и у Страйка неприятно засосало под ложечкой, когда он увидел имя Шарлотты.

В статье подробно описывался «необычный брак» матери Шарлотты, Тары, и ее четвертого мужа, некоего лорда Дженсона. Супруги жили раздельно: Дженсон остался в большом доме в Мейфэре, где он некогда проживал со своей прежней женой, а Тара («из богатой семьи Клермонт, основателей сети отелей „Клермонт”») продолжала хозяйничать в особняке Хеберли-хаус, доставшемся ее сыну по наследству. По словам Тары, это «устраивает Сашу, ведь он так много времени проводит на съемках, а кто лучше меня присмотрит за Хеберли?»

Естественно, не обошлось без упоминания о «трагическом» самоубийстве дочери Тары.

«Она была проблемным ребенком с самого детства, — с грустью говорит леди Дженсон. — Конечно, мы делали все возможное, но, когда твой ребенок становится взрослым… к сожалению, она вступила в очень длительные, крайне нездоровые отношения, которые, как мы считаем, серьезно повлияли на ее психическое состояние».

До замужества Шарлотта почти двадцать лет то встречалась, то расставалась с Кормораном Страйком — скандально известным частным детективом, которого недавно обвинили в домогательствах к секс-работнице.

Однако леди Дженсон не теряет стойкости.

«Учишься справляться, — говорит она. — Потеря ребенка, разумеется…»

— Какого черта ты здесь? — раздался раскатистый голос.

Страйк поднял глаза. Невысокий, полный и почти полностью лысый мужчина, энергично жующий жевательную резинку, отделился от компании у барной стойки и теперь смотрел сверху вниз на детектива: это был Фёргус Робертсон, журналист, который недавно расспрашивал Страйка об истории с Кэнди.

— Рабочая поездка, — ответил Страйк. — А ты?

— Та же история, — Робертсон без приглашения опустился на стул напротив Страйка. — Завтра узнаю, как Никола Стёрджен отреагирует на речь Терезы Мэй о Брексите. Газета выбила для меня интервью.

— Понятно, — сказал Страйк, убирая мобильный в карман.

— Вижу, не захотел обогащать «Британскую железную дорогу», — сказал Робертсон, глядя на скотч Страйка.

— Угощайся, — предложил Страйк, пододвигая бутылку в сторону журналиста, который налил себе щедрую порцию в пластиковый стакан.

Страйк чувствовал такую подавленность, что едва мог проявить интерес к разговору с Робертсоном, но все же присутствие журналиста хоть немного отвлекало его. Когда Робертсон вернул бутылку, Страйк налил себе тройную порцию виски.

— Забавно, что мы здесь встретились, — сказал Робертсон. — Я как раз собирался позвонить тебе по возвращении из Эдинбурга.

— Да? — отозвался Страйк без особого интереса. — По какому поводу?

— Слышал когда-нибудь о масонской ложе Уинстона Черчилля?

— Почему ты спрашиваешь? — сказал Страйк, прекрасно зная, что именно в этой ложе состоит старший инспектор Малкольм Труман.

— Ты интересовался, является ли Оливер Брэнфут масоном.

— Да, и ты ответил, что не знаешь.

Робертсон сунул в рот еще одну никотиновую жвачку и, пристально глядя на Страйка, произнес:

— Подозрительные масоны — всегда новость.

— Не сомневаюсь, — сказал Страйк, еще не настолько пьяный, чтоб нечаянно снабдить Робертсона информацией, из-за которой их обоих могли бы затаскать по судам.

— Ходят слухи, что члены ложи Уинстона Черчилля в основном полицейские.

— Да неужели?

— Да. Как-то разговаривал со знакомым журналистом, который в 99-м году писал о масонах, — Робертсон понизил голос. — Помнишь, когда Комитет по внутренним делам опубликовал доклад о влиянии масонства на общественную жизнь?

— Нет, — ответил Страйк, который почти весь 1999 год провел в Косово. — И что там было?

— Там говорилось, что о масонах ходит много беспочвенных слухов, но они сами себе вредят чрезмерной секретностью, и были случаи, когда обвинения в масонском влиянии могли быть обоснованными. Судмедэксперт, участвовавший в расследовании дела «Бирмингемской шестерки[77]», оказался масоном, это выяснилось в ходе расследования Комитета по внутренним делам о влиянии масонства. «Что касается судмедэксперта, мы пришли к выводу, что масонство могло быть причиной его тесных и непрофессиональных отношений с полицией».

— В общем, — Робертсон произнес еще тише, продолжая наблюдать за реакцией Страйка, — на днях я завел разговор с этим знакомым и между делом упомянул Брэнфута. Он подтвердил, что Брэнфут масон, и он слышал, будто пару лет назад тот сменил ложу. Судя по всему, раньше он состоял в одной из тех, где полно аристократов. А потом, по словам моего источника, перешел в ложу Уинстона Черчилля.

Когда Страйк не ответил, Робертсон полушутливо проворчал:

— Да ладно. У тебя же что-то есть на Брэнфута.

— Он примкнул к кампании Калпеппера против меня, и я хотел понять, почему. Вот и все.

Страйку только что подбросили ценную информацию, но он был слишком подавлен и пьян, чтобы получить от этого удовольствие. Шум мужских голосов и смеха в баре, прыщавый молодой бармен в полиэстеровом жилете, запах дешевого виски и то, как Робертсон энергично жевал, внезапно стали для него еще невыносимее, чем тесное купе.

— Мне нужно поспать, — сообщил он журналисту, вставая.

— Будешь держать меня в курсе? — сказал Робертсон. — Да?

— Конечно, — ответил Страйк.

Он схватил бутылку с виски за горлышко и, покачиваясь в такт движению поезда, побрел обратно.

Вернувшись на нижнюю полку, он подумывал написать Робин и рассказать, что Брэнфут состоит в той же ложе, что и Малкольм Труман, но, черт возьми, какой в этом был смысл? Сейчас она наверняка прекрасно проводит время после секса со своим парнем из уголовного розыска. Новости подождут до Айронбриджа. Однако одна злорадная мысль принесла ему некоторое ледяное утешение.

Теперь у него была охренительно веская причина глубже копнуть под старшего инспектора Малкольма Трумана, который, по случайному совпадению, состоял в одной масонской ложе с лордом Оливером Брэнфутом, и все, кому не нравилось, что Страйк возьмется за сотрудника столичной полиции — взять хотя бы Райана-Чертова-Мёрфи, — могли засунуть свои возражения себе в задницу.