Мы спешили на подмогу вооружённым силам Ичкерии, оборонявшим Урус-Мартан. По дороге грохотали танки, которые вели бывшие трактористы совхоза «Джалка» и парни, отслужившие в танковых частях советской армии. На броне сидели шалинские ополченцы. За танками трясся на колдобинах пикап бывшего «завода Форда», а теперь ремонтного подразделения Шалинского танкового полка. За рулём сидел Ахмед, я на сиденье рядом с водителем, держа на коленях автомат, из которого ещё ни разу не стрелял.

«Как ты думаешь, Зелимхан, с такой-то силой, целым танковым полком, может, мы победим в этой войне?» – спросил Ахмед, возвращаясь к давнему разговору.

«Никто не побеждает в войне, Ахмед, – ответил я. – А мы уж подавно не победим. У русских столько пушек, миномётов, бомб, что хватит уничтожить десять Ичкерий. И ещё на пару Туркменистанов останется. Это всё наши чеченские понты. Шалинский танковый полк! Залили солярки в танки, которые сами же русские нам непонятно зачем оставили, зелёное знамя развернули – и вперёд. Сейчас всех победим. Целый танковый полк, конечно. Напугали ежа голой задницей».

На этот раз Ахмед не был настроен спорить. Он вёл пикап, старательно объезжая самые опасные из колдобин.

«Да, Зелим. Посмотрю на наших – все, как дети. В игры играют. Кого ни встреть – бригадный генерал, самое меньшее – полковник. Если бы у каждого чеченского полковника был пусть даже не полк, а хотя бы рота солдат, наша армия была бы самой большой в мире».

«Бакъ ду, Ахмед. Правду говоришь. Но что делать? Нам бы в живых остаться, но не за счёт трусости, не бегая от смерти, чтобы женщинам, которые своих мужей и сыновей похоронили, в глаза было не стыдно смотреть. Это и будет наша с тобой победа».

Бой начинался весело. Пройдя село, танки разъехались веером и открыли огонь. Ополченцы соскочили с брони и пошли в атаку с криками «Вуррроооо!» и «Аллах акбар!» Русские побежали, оставляя на поле подбитую технику и раненых. Ополченцы вытаскивали федералов из машин и расстреливали. Полк попытался продолжить наступление, преследуя отступающего противника.

Но скоро всё поле перед селом превратилось в арену карнавала взрывов. Начался настоящий ад. Плотно, чуть ли не на каждый метр земли, ложились мины и снаряды. В небе появились самолёты, посыпался град бомб. Танки загорались, один за другим. Тела ополченцев разрывались в кровавые клочья.

Когда началась атака, мы с Ахмедом остановили свой пикап на краю села и залегли в ров, сжимая в руках автоматы. Разрозненные группы федералов прорывались во все стороны, кто-то бежал к селу, и мы стреляли в тех, кто оказывался близко к нам. Потом квадрат накрыло огнём, и мы уже не могли стрелять; пытаться встать и переместиться в другое место тоже было бессмысленно – осколки летели, как пыль в ураган. Я думал, что, наверное, это и есть танец Шивы, индийского бога разрушения, пляска, которой он уничтожает вселенную. После одного из взрывов совсем рядом с нами я был контужен и потерял сознание.

Когда я очнулся, уже темнело. Бомбёжка и артобстрел закончились, на поле горели танки, русские добивали раненых. Я оглянулся и увидел Ахмеда. Его глаза были открыты, затылок разбит осколком, и мозговое вещество запачкало воротник. Я взвалил на себя труп двоюродного брата и пополз по канаве вдоль села.

Не помню, сколько я полз, но успел выбраться подальше от места боя. Впереди, там, где канава делала поворот, я увидел несколько силуэтов людей с автоматами. «Ну всё, конец», – подумалось мне.

«Хьо мила ву? (ты кто?)», – услышал я оттуда. Ответил по-чеченски: «Я… Зелим… брата убило». «Ползи к нам, голову не поднимай».

И тут позади послышалась русская речь. Я свалил с себя тело Ахмеда, перехватил автомат и обернулся. Над краем канавы, совсем близко от меня, стояли люди с оружием.