Динька жил не совсем в Шали. Динька жил в ПП-2, совершенно особой территории, огороженной и охраняемой, недоступной простым смертным. Как и положено божеству.

Я был, видимо, не простым смертным. Я говорил на языке богов – на русском языке, и сторож пропускал меня. Но только к нему. С самых первых дней лета я бегал к железным воротам и спрашивал у сторожа: «Можно?» И сначала сторож качал головой: «Твой Динька ещё не приехал».

Он был мой, мой Динька, да, это всегда было так.

И вот приходил день, когда сторож кивал мне на дверь в железных воротах: «Проходи». Это значило, что Динька уже здесь!

Связь между нами была для наших взрослых настоящим бедствием. «Динька приехал!» – эта мантра значила для моих родителей, что я буду выбегать из дома с утра, едва позавтракав, и возвращаться затемно, голодный, измазанный по уши, с ободранными локтями и коленками, но радостный, потому что нужно только поспать, переждать ночь, а утром – можно опять играть с Динькой. И бесполезно ругаться. «Зелик пришёл!» – для Динькиных домашних это означало, что их чадо, не поев как следует, второпях натянув футболку и шорты, будет пропадать из дома на целый день, затевать почти всегда опасные и сомнительные игры, лазить со своим Зеликом по объекту где надо и где не надо, появляться только ночью и сразу заваливаться спать, даже не посмотрев телевизор.

Наши старшие практически не общались друг с другом – может, ревнуя своих детей, может, завидуя, – а только кричали на нас, обе стороны, каждая в своём доме, но почти в унисон: «Да отцепитесь же вы друг от друга хоть на минуту! Что у вас там, любовь?»

А у нас и была любовь. И дружба. И соперничество. У нас было всё. Нам больше никого и ничего не было нужно в целом мире. Мы вдвоём были тем самым андрогином, мифическим существом, цельным и совершенным, которое боги разделили на две части из зависти и из ревности. Но каждое лето мы воссоединялись, и плевать мы хотели на всех богов.

В том мифе из разделённого андрогина появились мужчина и женщина, но почему? За всю свою жизнь, познав сотни женщин, я не нашёл ни одной, чьи выпуклости так же входили бы в мои впадины, а впадины – принимали выпуклости, чьи кабели так же присоединялись бы к моим портам, с кем я сливался бы так просто и легко в одно, неделимое, как сливались мы, я и Динька.