Зимой все машины в Санкт-Петербурге одинаково серые. Забрызганы грязью. Если бы у меня была вера, я бы не стал гордиться своею верою. Носить арафатку с арабской вязью. Или крест позолоченный на полпуза. Или чётки с бусинами величиной в пол-арбуза. Я бы молился тихо. Так, чтобы никому не было слышно. Потому что вера – это между тобой и Кришной. На Марсовом поле сражаются за Исаакий. Мёртвые встают. Скрещивают штыки и шпаги. Сердитые горожане не хотят отдавать собор Иисусу Христу. Хотят, чтобы был музей. Потому что сами они верят только в Будду и пустоту. А по субботам ходят смотреть бои гладиаторов в Колизей. Город медленно накрывает. Депутаты Вишневский и Резник[1] скармливали христиан диким львам. Христиане не выжили. Выжил Милонов. Так всегда и бывает. Крестный ход закончился драками. Я думаю, было бы справедливо посвятить храм Брахме. А что? Есть миллионы храмов у Вишну. Миллионы у Шивы. А у Брахмы – один или два, в какой-то деревне вшивой. А ведь он создатель. Он сотворил этот мир. Получилось не очень хорошо, но он старался. Сидел над чертежами, пил кофе, много курил. Не высыпался. Приходил в офис. Круги под глазами. Что с тобой? Всю ночь работал над пятыми небесами. А предки единороссов тем временем запороли бета-тестирование геенны огненной. Пришлось единорога заменить на гиппопотама. И царевич куда-то сбежал, Гаутама. Волнуюсь: примет ли заказчик новую версию рая? А заказчику всё равно. Он играет. Открою вам тайну: этот мир сделан по заказу одного маленького мальчика с детской площадки. Продан интернет-магазином. Привезён из Китая. В Санкт-Петербурге минус пять – плюс четыре, осадки. Не побоюсь ни дождя, ни ветра. Поеду на мойку. Помою свою машину. Узнаю, какого она изначально цвета.