Похоже, зима в этом году грядет суровая… Несмотря на относительно хороший отдых летом, меня одолел кашель, то и дело поднимается температура, одним словом, болею. Сижу, пью чай с душицей, которую сама же и собирала во время отпуска в родных краях. Сын, с головой погруженный в свой компьютер, вдруг говорит: «Мама, тут в социальных сетях тебя ищет какой-то Рамазан. Вернее, его дети через мою страничку хотят найти тебя!» Меня это очень удивило – всего лишь минуту назад я вспоминала своего дядю. У меня всегда так: как только руки касаются душицы или кедровых орехов, я начинаю вспоминать о нем.

* * *

…Родители мои поженились довольно-таки рано, еще в юном возрасте. Впрочем, как поженились, так и разошлись. Выросли они в соседних деревнях. Всего в пяти километрах друг от друга. Но общаться с родственниками отца мне не приходилось. Можно сказать, я их даже не знала. А вообще-то очень хотелось и знать, и видеться. Со временем желание мое угасло, потому как из двенадцати родных братьев и сестер отца никто не соизволил как-то сблизиться со мной. Будучи ребенком, я остро переживала по этому поводу и нередко думала: все из-за того, что, наверное, я плохая девочка. Тогда у нас, у детворы, принято было строго делить людей на хороших и плохих. Это сейчас всех сызмальства просвещают, мол, даже у самого плохого человека можно найти доброе в душе… и наоборот.

Средней школы в нашей деревне не было, и мама отдала меня в столичную школу-интернат № 1. Мне, четвероклашке, оказаться в большом городе поначалу показалось очень забавным, но вскоре томиться от тоски становилось просто невыносимо. Плакала навзрыд. В один из таких дней мне передали, чтобы я спустилась вниз, там меня ожидают. Кто же это? Мама не обещала скорого свидания, видимо, кто-нибудь из ее подруг… От этого мне вдруг стало весело, я вскочила, побежала в умывальную и оттуда устремилась вниз, к вахте. Спустилась, а там никого… Мне стало как-то не по себе. Наверное, пацаны пошутили, они еще и не такое вытворяют. То письмо из деревни покажут и не отдадут, то с усмешкой объявят, что де к тебе парнишка приехал на свидание из деревни. Тем не менее рука моя потянулась к ручке двери, и я выглянула наружу. Там, покуривая, стоял рыжеволосый мужчина… «Нет, он явно не ко мне», – подумала я, еще раз окинув быстрым, ищущим взглядом улицу, и, не желая глотать зимний морозный воздух, побежала обратно… Кому-то принесли полный пакет мандаринов. Такой дух стоит повсюду! Даже, если бы пакет был не прозрачным, обмануться никак нельзя. Как же я сразу не заметила? Замедляя шаг, прохожу мимо скамейки, на которой лежат гостинцы, и чувствую, как улетучивается моя радость. Вот сейчас поднимусь, пройду в комнату, лягу на кровать, спрячусь под одеяло и буду плакать. Почему же вдруг еще тоскливей стало мне, не сразу себе объяснишь… Соскучилась, очень соскучилась я по маме, по деревеньке родной. Вспомнились даже наша собака и кошка. Вот перед глазами пробегают малые ягнята… Мама, жалея, пускала их зимой прямо в переднюю часть дома… А ведь я им концерты частенько устраивала, выступала перед ними: то стишок расскажу, то спляшу, то, вообразив мамину расческу-массажку микрофоном, спою что-нибудь… Дохожу до конца коридора, и мысли мои обрываются, кто-то громко зовет меня: «Миляуша! Миляуша!» Я поворачиваюсь, а там… тот самый рыжеволосый мужчина.

– Миляуша, здравствуй! Не узнаешь меня?! Подойди поближе.

Этого человека я не знаю совсем. Думаю, наверное, ошибся, но ноги как-то сами понесли меня к нему.

– Здравствуй! Туганым, как ты выросла! Так и не узнаешь меня?

Дядя наклонился ко мне. До этого ни разу мужские руки не поднимали меня, и я не знаю, что делать… А одет-то как!

– Дядя, вы кто?

– Как это – кто? Ты не узнаешь меня разве? Это я – твой дядя Рамазан!

– Рамазан? Не знаю я никакого Рамазана!

Подумав, что этот человек все-таки ошибается, я пытаюсь вырваться из его объятий.

– Смотри-ка, как ты изменилась! Вот эти гостинцы тебе. Подойди поближе, посидим, поговорим!

– Дядя, вы кто? Я вас не знаю!

В этот момент он меняется в лице. Вздыхает.

– Ладно, Миляуша! Сядь-ка сюда. – Он еще раз тяжело вздохнул. – Я – родной брат твоего отца. Уехал из деревни, когда ты была совсем еще маленькой, поэтому, возможно, ты меня и не помнишь. Служил я в армии за границей, остался там работать. Давно не приезжал. Но я два раза тебе отправлял посылку. Мама говорила тебе?

Ага, кажется, припоминаю, мама обмолвилась как-то, что получила какие-то гостинцы. А то голубое платье?! Да, да, я вспомнила. Видно, это отразилось на моем лице. Дядя заулыбался.

– Ну, узнала теперь?

– А зачем сейчас пришел? – спрашиваю вдруг. Но я ведь не хотела именно так спросить… Это язык мой болтает невесть что.

– Как это – зачем? Увидеть тебя хотел… Это я тебе дал имя. Мама твоя, наверное, рассказывала? Ты ведь родилась, когда я еще в школе учился. Как-то я с мотоцикла слетел, ногу сломал, дома долго лежал. Поэтому ты с восьми месяцев была со мною рядом. Я помню, как ты разговаривать начинала. Даже научил тебя шутке-прибаутке: «Рамазан! Рамазан! Ест, пьет биш казан!»

Да-да, припоминаю, мама рассказывала мне. Но что-то нашло на меня, стою, грубо разговариваю с человеком, который собрался навестить свою родственницу.

– Ну и чего теперь-то, столько лет уж прошло. Спасибо, что пришли. Но я не могу принять ваши гостинцы. Не нужно! Нам не разрешают есть фрукты в комнате… Спасибо, до свидания!..

И не хочу уходить, но с гордым видом удаляюсь. А самой так хочется, чтобы он еще что-нибудь сказал, опять поднял меня на руки, покружил… Нет, он ничего не отвечает, расстроился, наверное. Эх! Человек ради меня приехал, а я!.. Медленно возвращаюсь к себе в комнату интернатским коридором.

– Миляуша-туганым, если фруктов нельзя, так я тебе еще и орехов привез. Возьми, пожалуйста! Я ведь очень соскучился по тебе! – слышу я вдогонку и, не выдержав, поворачиваюсь и иду обратно. Сначала тихонько, затем ноги сами бегут, несут меня к дяде стремительно.

– Агай, агай! Я помню тебя!

Бросаюсь на его теплую, широкую грудь и начинаю рыдать. Как и раньше, не понимаю, не знаю, отчего реву, то ли от тоски, то ли от радости, то ли от того, что есть рядом человек, который может успокоить, если плохо… Кто знает, наверное, все собралось воедино…

– Когда возвратился из армии, устроился на работу в северных краях. Эти кедровые орехи оттуда. Они очень вкусные. Наверное, и девчонкам твоим понравятся, возьми. – Он мне дает мешочек с орехами.

– Новый год на носу, вот и привез мандарины, а ты говоришь «нельзя»…

– Так-то можно…

– Да-а? Вот и хорошо! Угостишь одноклассников. Здесь семь килограммов. Одна наверняка не съешь…

В свою очередь я тороплюсь задать вопросы, так волнующие меня все эти годы, а сама ем мандаринки, которые он очищает и подкладывает мне одну за другой. Затем дядя достает из чемодана печенье:

– Чтобы не было всухомятку, вот, запивай чаем с душицей. Я всегда стараюсь брать с собой чай. Особенно зимой. В термосе он не остывает. Эту душицу я собирал в наших лугах.

Он наливает в кружку чай, и у меня сильно кружится голова. Родные запахи, словно я дома. Так хорошо! От чая с печеньем и мандаринчиков по всему телу разливается такое блаженство!

Дядя кладет мне в ладошку очищенные орехи, они, оказывается, и покрупней, и пожирней семечек подсолнуха.

– Интересные они, эти кедровые орехи: сорвешь раньше времени, семян изнутри никак не достанешь, опоздаешь – то же самое. Эти вот чуть раньше времени собраны, поэтому семечки не целые.

Воспитательница на вахте долго с нами не церемонилась.

– Давлетшина! Иди в комнату! Извините, а что это вы кормите ее невесть чем? У нас никто не голодает. Вот подхватит какую-нибудь инфекцию, того гляди, весь интернат заразит!

– Давлетшина?

Дядя во все глаза смотрит на меня.

– А почему я должна носить фамилию тех, кого совсем не знаю. Перед приездом сюда я ее поменяла.

– Мама решила?.. Хотя это и не важно…

– Нет, сама!.. А почему ты до сих пор ни разу не появлялся?

Он задумывается.

– Как сказать… Армия, работа… Не думай, что забыл, я всегда думал о тебе. Говорю же, раз уж имя тебе дал, значит, ты мне очень близка.

– Ладно, я пойду… – Мне становится неловко от своей дерзости, от того, что я совсем забылась.

– Миляуша, возьми вот эти деньги тоже, туганым! Пригодится, если пойдете в кино или магазин.

Я отвечаю коротко:

– Нет, нельзя! Нам без взрослых нельзя выходить в город.

– Тогда хочешь, я тебя завтра в кино поведу?

– И это нельзя!

Дядя вновь удивляется.

– На этой неделе наш класс дежурный, поэтому выход в город запрещается.

– А давай тогда на следующей неделе сходим! Я приду за тобой!

Мое беспокойство и легкая растерянность, видимо, отразились на моем лице.

– Матери твоей я сообщу о нашей встрече. Но если хочешь, совсем не буду ей говорить. Это останется нашей тайной!

Интересно, выходит, бывает и такое – тайна, о которой не узнает и мама. Меня ошеломило незнакомое доселе ощущение.

– Н-нет! Пусть мама знает, вдруг она не одобрит, – говорю я второпях.

– Значит, ты согласна! Тогда матери твоей я сам объясню. Кстати, мама поет так же красиво, как и раньше? Ты маленькой тоже вытягивала мелодии. Сейчас как, поешь?

Я предпочитаю молчание, но мне весьма приятно хвалебное упоминание о маме. Да-да, я помню, как мама хорошо отзывалась именно о нем, об этом брате моего отца…

Тут к нам подходит мой одноклассник и сообщает, что меня разыскивает воспитательница нашего класса.

– Ладно, туганым, до встречи. Тебе нравятся индийские фильмы? Я поведу тебя на самый лучший индийский фильм!

– Спасибо! Меня ждут…

Освободившись от объятий, иду к себе, неся в руках два огромных пакета. Дохожу до конца коридора, оборачиваюсь. Высокий, рыжеволосый дядя немного грустно смотрит мне вслед. Он вызвался донести пакеты, но воспитательница на вахте не позволила. Нельзя. Таковы здесь порядки.

Еле поднялась на второй этаж. Меня окружили знакомые девочки, но так и шли рядом, смеясь и толкая друг дружку, не предлагая своей помощи. В комнате пакет с мандаринами порвался, и они покатились по полу… Мы ловко их собираем, а сами смеемся. У меня так поднялось настроение! Даже не услышала упреков вошедшей воспитательницы. Еще бы! Ко мне приезжал мой дядя, родной брат моего отца!

Никогда я не ела вдоволь мандаринов. Воспитательница ворчала, а мы, не обращая на нее внимания, то ли вымыв, то ли сразу подняв с пола и тут же очистив от кожуры, съедали эти сладкие оранжевые шарики, теперь уже не помню, но на следующий день у меня так разболелся живот, что пришлось обратиться в медпункт. Благо, медсестра оказалась не такой злой на язык, как наша воспитательница. Та, когда ругалась, не стеснялась выражений, вот и в этот раз своего не упустила, дескать, собаке не годится лакомиться топленым маслом! А мне-то что… Пусть болтает, лишь бы боль в животе поскорее прошла. Я доверилась медсестре, рассказала все, как было. Она объяснила: так бывает, если за один присест съесть много непривычной пищи. Дала таблетку, уложила на кушетку, пообещав, что все пройдет. Я не заметила, как уснула. Одна из одноклассниц пришла за мной и проводила на урок. Настроение у меня было отличное. «Что это со мной, что за радость такая случилась?» – думаю… и вдруг вспоминаю светлый взгляд дяди, и так хочется взлететь в небо птицей.

Через неделю мой гость пришел вновь, и мы направились в кино на индийский фильм. Поначалу меня обуяло сомнение: а не собирается ли он украсть меня?.. Начало фильма было увлекательным, но когда я заметила слезы, текущие по щекам взрослого мужчины, моего дяди, мне подумалось, что индийский фильм идет не столько там, на экране, сколько здесь, рядом, на соседнем кресле.

Неужели у него такая тонкая душа? Наверное, я еще не доросла до понимания содержания фильма. Мне всего лишь нравятся песни в индийском кино. Но перед тем как им зазвучать, герои почему-то долго ругаются, и когда уже сил не остается смотреть дальше, тут и начинается их красивое пение. В этом фильме песен было совсем мало. Скрываю от дяди свое разочарование от этого обстоятельства, заодно и свою любовь к пению. Молча идем в сторону интерната. И дядя тоже, желая не выдать свое душевное состояние, спрашивает:

– Понравилось?

– Да, хороший фильм, только песен мало, – оговариваюсь и прикусываю язычок.

– А ты сама поешь, Миляуша?

– Да так, иногда.

Мне хочется успеть задать вопрос, который так беспокоит меня. Не известно ведь, когда он еще придет в следующий раз…

– Ты видел моего отца?

– Нет, к сожалению… Лет семь, наверное, уже прошло с тех пор, как мы встречались. Он же на Сахалине, знаешь, поди? Хоть мы и не переписываемся, но я слышал от людей, что живется ему неплохо.

Да знаю я, где он! Только не говорю, ничегошеньки не говорю об этом дяде. Как-то тайком от мамы, хотела письмо отцу написать, но гордость моя все равно не позволила бы его отправить. Я ведь и адрес отцовский у почтальона из соседней деревни взяла.

– Холодно там, небось?

– Не мерзнет он. Если б мерз, приехал бы.

– А мы с тобой как перенесли бы сахалинские морозы?

– Не знаю, сестренка. Если хочешь, можем съездить туда, все увидим своими глазами.

С полуслова понимает меня дядя. Хочу, конечно, хочу! Это же моя самая заветная мечта – встретиться с отцом! Мама, думаю, разрешит. Когда я была маленькой, он звал к себе, да мама не поехала. Потом жалела…

– Кино мне очень понравилось, дядя! Спасибо!

– Как смотришь, если на Сахалин поедем в твои каникулы?

– Ладно, об этом позже поговорим, надо сперва у мамы спросить…

– А все-таки?

– Я хоть сегодня готова ехать, да только в школе не отпустят…

– Хорошо, потерпим. На каникулах поедем. Три-четыре недели всего-то осталось.

– Дядя, а если мама денег не найдет?

– Об этом не беспокойся! Самое главное – чтобы тебя отпустила.

– Отпустит, она не будет против моего желания.

Закончилась четверть. И каникулы прошли. Но дядя все не объявлялся. Только в середине февраля получила я от него письмо. Писал он из Кыргызстана. Его неожиданно перевели туда, и даже возможности не было предупредить меня. Жаль… Так я и думала… Если ждать чего-то постоянно, тому не суждено сбыться. А как только забудешь, мечта эта просто бежит к тебе навстречу! А я вот никак не могу забыть о своем неустанном желании – оно, как старое-престарое дерево, укоренилось в моей душе.

Я не стала отвечать на письма дяди. Но когда до меня дошло, каких затрат ему стоили дорожные хлопоты, как ему было непросто отпрашиваться на работе, чтобы увидеться со мной, мне стало так стыдно. Я написала ему длиннющее письмо – о себе, о заканчивающемся учебном годе, о планах на летние каникулы. Он, видимо, очень рад был моему посланию. В некоторых местах его ответного письма были заметны синеватые разводы. Да-а, близко слезы у дяденьки моего, есть у него эта слабость…

В Кыргызстан дядя, кажется, уехал надолго. Вначале мы регулярно переписывались, затем связь наша опять оборвалась. «Работы, наверное, у него много, может быть, и семьей обзавелся», – думала я. К тому же, я подустала писать ему об одном и том же. Спустя год и он перестал…

Как-то, когда я после вступительных экзаменов только начала учиться в университете, в час ночи раздался стук в дверь и комендант общежития сообщила, что меня ожидает некто на первом этаже. Я заволновалась, как бы с матерью чего не случилось. Бегом спустилась, а внизу стоит мой рыжеволосый дядя. Я бросилась к нему и приникла лицом к его плечу. Он был уставший, похоже, долго не спал.

– Вот еду с Сахалина, хотел тебя увидеть…

– С Сахалина? Что с отцом?!

Поворачиваю его к себе, смотрю прямо в глаза.

– В море… во время шторма… четыре рыбака…

Я присела. Мне всегда казалось, что никогда мы не встретимся с отцом, так оно и случилось.

– Тело нашли?

– Нашли. Я еду с похорон. Ты должна знать, поэтому я здесь, иначе не мог. И тебя хотелось увидеть. На маму стала похожа… Глаза, волосы папины!

– А почему не известил, когда собрался ехать?

– Знал я, что именно так и спросишь. Поэтому сначала хотел лететь в Уфу, затем думал с тобой направиться на Сахалин… Спешил. Не получилось… Когда я приехал, их уже похоронили.

– А может, он не умер?

– Эх, если бы так… Ладно, успокойся. Я еду обратно поездом «Уфа – Ташкент». Перед дорогой надо отдохнуть, помыться. Поезд рано утром. Студентке денег хватает в Уфе? – Дядя сует руки в карман.

– Ты прямо сейчас собираешься уходить? Не оставляй меня одну с таким известием. Я успею на занятия, жди, я тоже с тобой пойду.

– Куда собираешься? Я ведь остановился в гостинице…

– Ну, так что? Занятия начинаются в девять. Я успею. Жди, скажу только девчонкам и коменданту…

Дядя, хоть и утомленный с дороги, но после душа приободрившийся, был разговорчив. Я знаю, что у него в Уфе живет родная сестра, задаюсь вопросом, почему же он не там остановился? Но вслух не произношу. Если решил, значит, так и надо…

Он опять удивил меня – напоил чаем с душицей.

* * *

Я думала, что это наша последняя встреча, ан нет. Снова перестали приходить от него письма. Жду, предполагаю, что опять перешел на другое место работы, продолжаю ждать – все напрасно. К тому времени я окончила университет, вышла замуж. Мечтала стать певицей, а стала тележурналисткой. Самой даже смешно. Из деревни отца приехал как-то студент для прохождения практики на телевидении. Осторожненько расспрашиваю у него про дядю. Он долго не мог понять, о ком идет речь. Деревня-то у них большая, более трехсот дворов. И вот дошло до него:

– А, дядя Рамазан? Он… работал на большой фабрике в Кыргызстане, попал в беду. Сейчас где-то на Севере отбывает срок.

Значит, это правда. Из уст уже третьего человека слышу то же. Что с ним могло случиться? Не раздумывая, стала звонить в сельскую администрацию, спросила его адрес. Не прошло и получаса, как у меня в руках оказалась вся информация о нем. Написала несколько писем, ответа нет. Отправляю посылки, мне их обратно не возвращают. То ли сам получал, то ли в чужие руки попадали. Собраться бы и поехать, да муж сердится, мол, что потеряла в сибирских лесах? Погибнуть хочешь? Зачем детей рожала, коли не хочешь быть с ними вместе, растить их?..

Вот так и проходила жизнь, и вдруг на тебе, оказывается, кто-то из Сибири ищет меня.

– Мама, мама! Девочку, которая тебя разыскивает, зовут так же – Миляуша! – говорит моя дочь.

Это он, это только дядя Рамазан!

Отрываясь от воспоминаний, гляжу на экран ноутбука. Там видно миловидное личико девочки лет двенадцати.

– Что ж там пишут-то?

– На, читай!

Дочь открывает мне письмо.

«Дорогая Миляуша, здравствуйте! Пишет Вам жена Вашего дяди Антонина. Нашли Вас через страницу дочери Миляуши, кстати, названной в Вашу честь. Ваш дядя в тяжелом состоянии. Не знаю, дождется ли он Вас? Приезжайте, он все время о Вас только и говорил. Связь с родственниками он потерял. Раньше сестры писали, сейчас и они перестали. Да и он сам не хотел ни с кем поддерживать отношения. Приезжайте, он ждет Вас!..»

Меня стало бросать то в жар, то в холод. Прошу еще не вернувшегося с работы мужа купить билет на самолет до Омска. Дома не нахожу себе места. Сын и дочь ничего не понимают, стараются успокоить меня. Возвращается муж. Он, по всей видимости, просьбу мою принял за шутку.

– Ты что, конец света собралась встретить в Сибири? – улыбается.

Я ему несвязно толкую о том, что случилось. Сама плачу, голова раскалывается от боли. Иду в ванную. Домашние ужинают без меня. Ладно, дети не поняли меня, а вот Рашит-то почему себя так ведет? У меня на душе будто вьюга бушует. Меня ждет мой дядя!.. 21 декабря мы планировали из Уфы сбежать в деревню, а получается, что 20-го я должна лететь в Омск. Муж меня уговаривает, старается обращаться со мной как можно мягче, затем начинает ругать. Называет меня дурой. Грозится уйти из дома. Я ничего не слышу. Только твержу, что мне надо в Омск. В конце концов он сует мне в руки пачку денег и везет в авиакассу. Я… я завтра же должна быть там, быть рядом с ним, с моим дядей! Ведь он с детства был для меня духовной опорой. Я не могу его бросить. Когда направляюсь к самолету, замечаю отвернувшегося мужа. Не глядит на меня. Обиделся, не может простить.

В руке моей небольшая сумка, больше ничего. Что же я взяла с собой? Мед да душицу. И самое главное – деньги, они обязательно пригодятся. Навешала на себя все подаренное золото, остальное сунула в сумку. От Омска до поселка Звездный добираться было нелегко. Сначала надо доехать на такси до райцентра, затем опять на другом такси до поселка. Почему-то транспорт редко ходит, все талдычат только о каком-то конце света. Дом Кинъягуловых нашли быстро. Глазам своим не поверила! Огромный дом из сосны! Такие дома строят у нас.

Меня тут ждали. Дядя уже не разговаривает… Антонина оказалась очень приятной женщиной. Дети вежливые. Кажется, Миляуша чем-то на меня похожа, наверное, одинаковое имя «диктует» такое ощущение. Не знала, как начать разговор, тут Антонина сама пришла на выручку.

– Когда Рамазан освободился, то не захотел ехать в родные края. Родственники его звали-звали, да и перестали. Я старше твоего дяди на восемь лет, наверное, поэтому он не считал меня равной ему.

Я с удивлением гляжу на нее. Как это, не считал? Откуда тогда трое детей? Женщина, словно читая мои мысли, произносит:

– Жили, как могли. Работящий он, ладный, многие говорили, красивый, как же не рожать от него. У меня от первого мужа двое детей, они уже взрослые, живут самостоятельно. Любила я его, но у него в Кыргызстане осталась законная жена, поэтому он не стал узаконивать наш брак. В последние годы много пил. Хотя кто сейчас не пьет? Видела, какой дом отгрохал? Ханский дворец! Только в этом переулке у нас деревянные дома, остальные построены из других материалов. «Упрямый переулок» называют нашу сторону. Здесь в основном башкиры и татары живут!

«Вот это да! А зачем приютились наши в этом поселке?» – Мысль так и пронзила меня насквозь.

Антонина сама на стол накрывает, сама, не торопясь, рассказывает.

– Кладбище тоже разделили на две части, в той части (кивает подбородком налево) – мусульмане.

…Эй-й-й-и-и, кости, кости моего дядюшки, так же, как и отцовские, останутся на чужбине-е-е… Эх, Боже мой!.. И я – нет, нет! – не имею возможности отвезти их на родину… Если бы мы поменьше обреченно шумели о конце света, может быть, тогда и духу бы на многое у нас достало… Отчаяние, очевидно, сильнее меня.

– Не терзайся, он ведь, даже когда затосковал сильно, и тогда не поехал… Стеснялся чего-то… То и дело в лес уходил. Как там у вас называется трубочка с дырочками?

Я поражаюсь… Какая трубочка с дырочками?! Хотя кто не знает, тому так и кажется, видимо… «Курай!» – говорю. Антонина знай себе продолжает:

– Все искал его, долго искал. Говорит, что курай растет только на Урале, а сам ищет-ищет здесь. Так и нашел он однажды стебель. Пытался сыграть… О, Господи… Чего только он не вытворял… Молчала, понимала, что тоскует безумно. Что скажешь…

Женщина рассказывает, а у меня вот-вот сердце разорвется. Э-эх, когда ноги ходили, что же он не приезжал-то?! Хоть бы весточку дал… Я не знаю, что и думать, мне плохо, так плохо!..

Выкладываю гостинцы на стол. Антонина тут же узнает душицу.

– А это наверняка матрешка! – говорит она, даже не называя растение по-русски душицей, заваривая чай в горячем чайнике.

Запах! Такой знакомый и родной для меня, но такой неожиданный здесь, в чужом краю, запах заполнил каждый уголок большого жилища…

– Миляуша, сестренка моя приехала… – вдруг тихо, но отчетливо послышалось из соседней комнаты.

Я бросилась на слабый голос, и будто та самая девочка из далекого интерната, снова припала к родной, но уже опавшей груди…

– А меня что же не угощаете? – нашел в себе силы пошутить дядя, глядя мне в лицо и как бы сквозь меня.

Антонина, расплескивая, принесла дяде чаю. Сама про себя что-то причитая и без конца охая и крестясь. Она была так поражена всем происходящим.

А мне было понятно: с последним глотком дядя прощался со всеми – с родиной, родными, с родным языком, с полянами, где росла душица…

– Всю жизнь искал я счастья на чужбине, где денег побольше платят. Не сказать, что не нашел, вроде были у меня счастливые минуты. Но самое огромное счастье, оказывается, когда ты живешь на своей родной земле, со своей родней! Спасибо, сестренка, приехала! Прощай! Не бросай Миляушу! Те двое взрослые уже, учатся далеко, а девочка эта еще маленькая, ей всего лишь одиннадцать. Если скажет, что желает вернуться в Башкортостан, пожалуйста, приюти, прими ее. Я с ней всегда разговаривал на своем родном языке, она понимает. Мать у них покладистая, она никогда не будет против желания дочери. Дай-ка, еще глотну чайку с душицей…

Позже уже стала непонятной его речь. Под утро с каким-то довольным лицом он перешел в мир иной.

* * *

Перед отъездом Антонина дала мне сверток: «Будешь читать дома, здесь его письма», – сказала она.

Разве выдержит сердце – уже в самолете я взяла в руки дорогие мне листочки. «Миляуша, сестренка, ты, наверное, удивляешься, почему это твой дядя относится к тебе так ласково. В молодости я был влюблен в твою маму…» Вот тебе раз! Хотя его очень теплое ко мне отношение меня удивляло, но это чувство осталось в далеком детстве… «Когда мой брат начал ухаживать за твоей мамой, я ужасно ревновал ее, но что я, подросток, мог поделать?! Впервые твою маму я увидел, когда она приходила в гости к нашим соседям, красота ее была поразительна! Чувство любви к ней меня никогда не покидало, поэтому я к тебе относился, как к родной»… Еще раз радуюсь про себя, что не отказала ему в просьбе приехать в Звездный, что проводила его в последний путь… Конечно, письма эти когда-нибудь да нашли бы меня, но как тогда, не простившись, я смотрела бы на себя в зеркало?! Не знаю… Беру в руки другое письмо, и у меня в глазах темнеет… «Миляуша, сестренка, вот уже во второй раз я хочу написать о себе правду, но никак не решусь. Не могу преодолеть свое бессилие. Не служил я за границей. Мои армейские годы прошли в Дагестане. Вот как раз, возвращаясь оттуда, я и попал в беду. Дорогая моя сестричка, пойми меня правильно, не по своему желанию мне пришлось стать рабом…»

Рабом??? Как?! Да может ли быть такое? Разве смирится человек с такой волей и силой с участью стать рабом? Почему он помощи не просил? Почему я узнаю об этом только сейчас? Глаза мои наполнились слезами, продолжаю читать сквозь их завесу: «Когда я пришел к тебе в интернат, я почувствовал себя таким счастливым, потому что ты была самой что ни на есть благородной и искренней! Прижимаю тебя к себе, а самому так тяжко на сердце. Имею ли право обнимать тебя? Ведь я не такой герой, каким пытался себя представить… Нас, двоих мобилизованных солдат, прямо на городском вокзале без объяснения причин арестовали и увели в неизвестном направлении. Семь долгих лет мы не могли найти возможности вырваться из неволи. Не могу тебе в письме рассказать все, что я пережил, перестрадал и передумал там… Надо было ухватиться за что-то – зубами, ногтями, – не знаю, чем, найти опору в душе для веры, для надежды, для жизни. И я ее нашел, Миляуша. Да, в тот момент, когда беспросветная тьма заслонила от меня весь белый свет. Самую что ни на есть опору, и оказалось, что нет ее прочней… Это кустик душицы… А может, не я, а она, душица, моя спасительница, меня нашла, подумалось мне тогда. Сестренка моя, что со мной сотворилось в одночасье! Какой силой укрепились мое тело и дух! Куда подевались, сгинули и пустота, и холод, сковавшие мою душу! И надежда не обманула меня. Нам помог наш земляк. Заранее спланировав побег, мы воспользовались случаем и вырвались на свободу… Прости меня, не хотел тебя разочаровывать…» У меня голова закружилась. Я всего лишь помню, как просила: «Остановите, пожалуйста, я выйду! Мне плохо!»

Меня будит горький запах нашатыря. Возле меня сидят стюардесса и доктор. Они спрашивают, как я себя чувствую, дают какие-то таблетки. Задают вопрос: «Вы впервые в таком состоянии? Часто с вами случается подобное? Вы летали раньше в самолете?»

Мне не то что не хочется им отвечать, у меня просто нет сил… Случившееся со мной полчаса назад, казалось, происходит вовсе не со мной, а в каком-то кино. В руках как будто не письма, а огненные камни. Мне не хватает воздуха, еще один вздох, и я снова потеряю сознание. Ой, Боженька мой, что же это?! Мой дядя, с такой тонкой, как душица, душой, не оказался ли кедровым орехом? Вижу, в свертке есть еще одно письмо, но вскрыть его не хватает смелости. Что там ждет меня, какое известие? Мне кажется, дальше сердце мое уже не выдержит… Расстояние между Омском и Уфой – это ведь не тысячи километров между Москвой и Уфой, а самолет будто заблудился в космосе и никак не может приземлиться.

Беру последний исписанный листок. Как бы там ни было, ужаснее тех первых наверняка не будет, и это письмо дорогого мне человека…

«Миляуша, сестренка, как у тебя дела? Знаю, ты в очередной раз потеряла меня, но я, чтобы уберечь твою судьбу от опасности, решил пока не писать тебе. Да, сейчас в Башкортостане происходят большие перемены. Вести о том, что взяли Телецентр, башкиры требуют суверенитета, дошли и до Сибири. Мне кажется, что ты тоже стоишь в первых рядах митинга. А я вот тут, в холодной тюрьме, кажется, сгниваю изнутри… Жаль, но ничего не могу поделать. Эх, мои силы и возможности как пригодились бы на родной земле… Не знаю, что делать от безысходности. Видимо, за каждую свободу надо платить, эта действительность именно сейчас ограничивает меня, выжимая последние силы. Ведь понимаю, как был бы я нужен там, и не нахожу себе оправдания. Если на что-то решусь, то только для того, чтобы увидеться с тобой. Хотя есть ли и на это у меня право?! Прости меня, моя дорогая сестренка, прости!»

Я начинаю плакать в голос… Эй-й, Боженька мой, какие испытания скрывал родной дядя в своем сердце, как он все носил в себе, как вытерпел?! У меня такое ощущение, что в Звездном я оставила самое дорогое. Хоть бы рядом был кто-нибудь. Сидевшая по соседству женщина то и дело бросает на меня косой взгляд. Но молчит. Стюардесса прибегает ко мне время от времени, я, стараясь выдавить из себя улыбку, отвечаю: «Да все нормально!» А сама быстро-быстро вытираю слезы ладонями. Скорей, скорей добраться бы до дома!

* * *

Люблю я неспокойный нрав моего мужа, грозившего мне уходом из дома! Вон ведь, приехал с сыном встретить меня. Я с благодарностью гляжу на него и желаю ему златые горы!

Дали мне на гостинец кедровых орешков, они настолько созревшие, что лопаются, как семечки подсолнуха. Муж настораживается, увидев мои невысохшие слезы, видно, что сопереживает. Эх, знал бы он, какая борьба идет у меня внутри… «Рашит, мне срочно нужно кое-что тебе сказать!» Он удивленно смотрит на меня: «Замуж не вышла, надеюсь?!» Ох уж эти мужчины! Одно только на уме!

Спустя пять лет после смерти дорогого мне человека от моей тезки Миляуши пришла весть: «Приеду в Уфу».

Я не устаю думать о родном дяде, прожившем всю свою нелегкую жизнь на чужбине, сохранившем в сердце память о башкирской душице. Кто он? Загадочный кедровый орех, не каждому раскрывающий свою скорлупу? Или его тонкая душа сама и есть цветок душицы?.. А дочь его – какая, в кого?

(Перевод Сарии Ишемгуловой).