Появятся переделанные или не появятся, ни солдату, ни казаку гадать не положено. Положено быть готовым к их появлению.

Нашли хороший островок, с относительно сухой почвой. Часть солдат ставили операционную палатку, генератор, компрессор и прочее. Другие готовились к возможной атаке, на удобном месте поставили пулемёт, так, чтобы он контролировал две протоки сразу. Нашли место для миномёта. Саблин и себе выбрал место. Холмик, что посуше. Там он выкопал себе окопчик, мелкий, только чтобы лечь. Огородил окоп, устроил два бруствера, чтобы можно было вести огонь в разные стороны, выложил гранаты.

Когда окоп был готов, Аким достал из ранца еду, оставалось её немного. Засохший кукурузный хлеб, гороховые лепёшки, немного сала. Разложил всё это на тряпке и, случайно подняв глаза, увидал, что пулемётчик Нефёдов поглядывает на его яства. Издали разглядеть не мог, но пытался. Хотел узнать, что едят казаки, а может, и попробовать хотел.

Саблин жестом предложил ему присоединиться, а тот не стал отказываться, подошел, поглядел на еду казака и усмехнулся:

— Небогато.

— Нормально, — отвечал Аким, — всегда так ем.

Нефёдов пошёл к своему ранцу, принёс пакет с надписью «Сухпай». Усевшись напротив Саблина, на краю окопа, достал оттуда красивые галеты. Явно не из кукурузы. Сушёные фрукты. Полукилограммовую банку риса со свининой, банку какой-то морской рыбы, пласт жареной прессованной саранчи в целлофановой упаковке. Ещё чай в пакетиках и кубики сахара.

Да, с обедом Саблина это даже сравнивать было нельзя.

— Ну, давай, — сказал Нефёдов, разрезая банку с рисом и половину отдавая Саблину.

Аким попробовал и удивился, насколько это было вкусно. Редко им давали на службе рис. Это офицерская еда. Горох, фасоль, тыква, кукуруза, сало, болотная рыба, ну, и витамины — вот то, чем питались казаки на службе. А эти, Аким косился на поедающего рис Нефёдова, едят как офицеры.

— Что там, в палатке, Панова с жабой делает? — спросил он, чтобы завязать разговор с пулемётчиком.

— Кромсает. Сейчас её на куски порежут, в банки положат, законсервируют. И в институт. А там изучать будут. — Говорил Нефёдов.

— А институт где? В Тазовском?

— Де нет, — отвечал Нефедов, — где-то на востоке.

— В Норильске? — Удивился Аким.

— Да нет. Дальше.

— И где же? На Таймыре?

— Ну, где-то там, — отвечал солдат.

Аким видел, что говорить он на эту тему не хочет. Ну, нет — так нет.

Еда вкусная, и на том спасибо.

А Нефёдов, вдруг перестав есть, сказал, глядя на Саблина:

— Ты, это, казак… Ты на Панову не серчай, они немного не такие, как мы. Понимаешь?

— Кто это «они»? — Саблин тоже отставил банку с недоеденным рисом.

— Ну, бабы эти учёные.

— А что, таких, как эта ваша Панова, много? — Удивился Аким.

Солдат, кажется, понял, что сказал лишнего, он хлопнул Саблина по наплечнику:

— Да ладно… Ешь, короче. И не злись на Панову, она просто за дело переживает.

— Ясно, — произнёс Аким, снова принимаясь за еду.

Хотя ничего ему ясно не было. Ну, кроме того, что лодки и денег ему не будет. Да и чёрт с ними, обойдётся он без её лодки, он сам заработает — и семье, и сыну на учёбу. Быстрее бы с ними расстаться, чтобы не видеть кислой физиономии этой генеральши. Тут недалеко станица Берёзовская, часов шесть хода, вот туда он и попросит их его доставить. А там казаки помогут, на перекладных до своей Болотной доберётся как-нибудь.

— Тут Берёзовская недалеко станица, — начал Аким, — вы бы меня там высадили, там бы и переночевали, помылись бы.

— Да мы бы всей душой, — произнёс солдат, — всем ребятам ты, урядник, по нраву: спокойный, болото знаешь, да солдат неплохой, только не нам это решать. Как Панова решит. Ты, как она жабу твою разрежет, подойди к ней, после работы она обычно довольная бывает.

Вот уж чего точно ему не хотелось, так просить о чём нибудь эту злющую бабу. И разговаривать с ней после тех слов, что она ему высказала, он не собирался.

Он вздохнул, и спросил:

— А где радист?

— Да тут где-то, — отвечал Нефёдов оглядываясь, — может, за палаткой или у лодок.

Саблин пошёл искать радиста. Тот с электронщиком сидели у лодок. Оба заняты делом. Один дроном «осматривал» окрестности, второй обшаривал эфир.

— Ну как там? — спросил Саблин.

— Всё тихо, — отвечал радист, — никаких переделанных не видно.

— Слушай, друг, — начал Аким, — тут недалеко есть станица Берёзовская, там штаб Девятого полка, можешь связаться с ним?

Саблин думал, что радист сразу согласиться, ему ж не сложно, дело-то на минуту, но тот только посмотрел на него и ничего не ответил. Ждал, что Аким объяснит, зачем ему штаб Девятого полка. И тому пришлось объяснять:

— Я, вроде, больше вашей Пановой не нужен, думаю домой поехать, хочу казаков попросить, чтобы прислали кого-нибудь за мной. При штабе дежурный должен быть, пришлёт лодчонку, да я поеду в станицу, а там, на перекладных как-нибудь…

Радист опять сразу не ответил, они приглянулись с электронщиком, и только после этого он сказал:

— Извини, урядник, но ты ж человек служивый, как и мы, должен понимать, что без приказа никак.

— Нельзя нам без приказа, — подтвердил его слова электронщик, — ты ж понимаешь, мы же не обычное подразделение, нам лишний раз в эфир выходить нельзя. И только по приказу.

— Ясно, — сказал Саблин и пошёл к своему окопу.

Вот попал в ситуацию, теперь точно придётся эту бабу просить.

Сел на край окопа, стал ждать, пока Панова выйдет, наконец, из палатки. А потом прилёг и даже задремал.

Он проснулся, когда солнце уже ползло к западу, вот-вот должно было коснуться верхушек тростника.

Панова стояла рядом с окопом, была она одета в медицинскую одежду и пластиковый фартук. Красивая женщина курила и смотрела на него. Сама пришла, это было ему по душе, не хотел он быть просителем.

Аким сел на край окопа, и она заговорила:

— Нет необходимости вызывать Девятый полк. Мы сами поедем в Берёзовскую. Мы всё закончили. Сейчас будем собираться.

— Хорошо, — нейтрально ответил он, считая, что вопрос решён и больше говорить не о чем.

Вроде, разговор и закончен, но она не уходит.

— Мы не зря сюда ехали, мы нашли очень интересные вещи в организме этого существа, — продолжает она. — Хотите узнать, что?

Возможно, он и хотел, но точно не от неё:

— Потом как-нибудь, — сухо ответил Аким, надеясь, что теперь-то разговор будет закончен.

— Злитесь на меня? — спросила она. В чистой своей одежде присаживаясь к нему на край окопа. И сбоку пытаясь заглянуть ему в глаза.

Она заискивает. Заискивающая генеральша — это неприятно.

— Нет, — опять сухо отвечает он.

— И правильно. Вы должны понимать. Во-первых мне… Вернее, нам всем, и вам в том числе, очень нужна живая особь. И вот когда мы её нашли, потерять её очень обидно. Очень.

— Да понятно, — говорит Саблин скорее из вежливости, чем от желания продолжать разговор.

— А во-вторых, я женщина и не всегда могу контролировать себя, из-за изменения гормонального фона в организме. Вот у вас же жена, тоже иногда ведёт себя не так как обычно, срывается по мелочам. Иногда злится без причины.

Ну, с Настей, конечно, всякое бывало, но ругани такой, как от Пановой, он в жизни от жены не слышал.

Да Бог с ней, с руганью, плевать ему и растереть на её ругань, он эту Панову и этих солдат, может, в жизни никогда больше и не увидит, а вот то, что она аннулировала договор, вот это действительно было плохо. Зря он, что ли, мотался по болоту. Но Аким понимал, что, может, он и вправду был виноват в это сам.

— А у меня дома и детям иногда достаётся, иной раз так разражаюсь, что просто не могу себя контролировать в такие минуты. Ругаюсь на них, потом сожалею.

Сейчас Акима больше интересует вопрос с лодкой, а не её отношения с детьми. От всех матерей детям попадает. А вот что будет с лодкой, что она ему обещала? Но спросить напрямую он стесняется, и поэтому спрашивает про детей:

— Много у вас детей-то?

— Одиннадцать, — беззаботно говорит Панова, выпуская струйку дыма.

Саблин, до сих пор смотревший на протоку, на рогоз, поворачивается к ней. Он ей не верит.

Врёт она, не может у неё быть одиннадцать детей. Сколько ей лет? Хотя, по годам могла бы нарожать, она, конечно, не девочка, но вот так сохраниться после родов одиннадцати детей невозможно! Она над ним смеётся.

— Два мальчика и девять девочек, — спокойно продолжает Панова, видя его замешательство.

Оно, кажется, её забавляет. Красавица улыбается. Саблин вдруг понимает, что сидит с открытым ртом, и говорит:

— Вы молодец, а по виду и не скажешь. Думал, так, фифа городская с тонкими ногами. Одиннадцать детей — это не шутка.

Если не врёт, как она их кормит? Сколько ж она зарабатывает? Или, может, муж у неё какой-нибудь большой учёный.

— А чего это ноги у меня тонкие? — Панова стала сразу серьёзной, — я слежу за собой, держу себя в форме.

— Да это так, фигура речи, ноги у вас очень длинные, красивые. — Сразу начинает оправдываться Аким, хотя её ноги, на его, конечно, взгляд, худоваты, жира на них почти нет. Он успел их немного разглядеть, когда она умывалась, бёдра узковаты, мышцы одни. И чтобы замять тонкую тему с ногами, переходит на тему детей: — А дети сейчас с мужем, что ли?

— Нет, — просто отвечает женщина, выкидывая в его окоп окурок, — они в интернате. Ждут меня, а я по болотам разъезжаю.

Это прозвучало как укор. Саблин снова не угадал с темой, да кто ж мог знать, как там у неё обстоят дела семейные. Ему страшно не хочется продолжать этот разговор, а вот ей, видно, охота поболтать.

— Мужа у меня нет давно уже.

Саблин думает, что сказать. А что тут скажешь? Погиб, наверное. Тут только соболезновать можно. Но он молчит.

— Мы с ним разошлись, — продолжает женщина.

Вот те на. Бросил одиннадцать детей, что ли? Панова баба, конечно, не сахар, понять его можно, но одиннадцать детей… Теперь ему и хотелось бы что-то сказать, да слов он не находит. Просто уставился на неё.

— Ничего, скоро, надеюсь, я вернусь домой, — продолжает она.

— А что ж муж-то детей не забрал, пока вы в отъезде? Живут как сироты, в приюте, — произносит Саблин с осуждением, надеясь, что осуждение мужа улучшит его отношения с этой необычной женщиной.

— Он учёный, его лаборатория на земле Франца Иосифа. Далеко. — Говорит Панова.

— А… — понимает Аким.

— Да и дети не все его, — продолжает она. — Его только двое первых. Все остальные от других мужчин.

Саблин раньше слов не находи, а тут и мысли растерял, опять таращился на неё и молчал. Нет, не укладывалось всё это в его казацкой голове. Не жили так казаки. Но в городах, видно, по-другому жили. Что ж, не ему их там учить.

— Что вы на меня так сморите? — говорит Панова. — Спросить что-то хотите?

— Да, нет, — мямлит он, хотя в голове у него куча вопросов к ней.

— Про лодку спросить хотите, так не волнуйтесь, все наши договорённости в силе, — продолжает она. — Я немного разнервничалась, приношу вам извинения. Понимаю, что вела себя как дура. Вы не заслужили моей грубости, я сама могла принять решение, но переложила всю отвесность на вас.

Опять это прозвучало как укор. Мол, я тебе доверила дело, думала, что ты мужчина, что ты справишься, а ты оказался олух стоеросовый.

— Да я не про то хотел спросить, — пролепетал Саблин, такого неловкого разговора у него давно не было. — Я про детей хотел…

— Про детей? Ну, что могу про них сказать, они у меня очень умные, здоровые, красивые, все от хороших мужчин с хорошими генами.

— И сколько у них… — начал Саблин и вдруг понял, как бестактно будет звучать этот вопрос. Да не его это дело было.

— Было отцов? — Догадалась она. — Ну, первые двое от одного, все остальные от разных мужчин.

Ну, теперь-то ясно, теперь она точно врёт. Издевается над ним, смеётся, а он, дурень, только рот разевал удивлённо.

И тут она лезет в карман достаёт коммутатор, что-то ищет в нём и, найдя, показывает ему фото. Она с ребёнком двух лет на руках и другие дети. Также среди детей были совсем взрослые люди.

— Это мои старшие, — говорит Панова, показывая на взрослых, у них уже свои дети, моей старшей внучке уже семнадцать.

Который раз за этот разговор Аким разевает рот и не находит слов.

— Думаю, что скоро я стану прабабушкой. — Говорит женщина, улыбаясь, и прячет коммутатор в карман.

У него к ней десяток вопросов и про мужей, и про детей, и про их городской мир, и про средства, на которые она всех этих детей содержит, и ещё куча всякого, но в этот момент к ним подходит сержант.

— Разрешите доложить, никакой активности в нашем районе не обнаружено, полагаю, существо никто не прикрывал.

— Вокруг никого?

— Слышали переговоры рыбаков на западе и видели одну лодку в шести километрах отсюда к югу, тоже рыбаки, больше никого нет.

— Ну, тогда давайте собирать палату и поедем ловить последнее существо.

— Есть, собираться, вот только топлива у нас до Турухана не хватит. — Отвечал Мальков.

— Здесь, кажется, есть какая-то станица недалеко? — Спросила Панова, обращаясь к Акиму.

— Берёзовская, часов пять хода на юго-восток, — ответил он.

— Вот и прекрасно, хочу выспаться, помыться и выпить.

— Принято, — сказал сержант и ушёл.

— Мы ещё поговорим, — многозначительно сказала женщина, вставая, — нам есть о чём поговорить. А пока пойду собираться.

Вот так, а он сидел и не знал, о чём теперь думать: о том, что у этой худой бабёнки скоро будут правнуки, или о том, что ему нужно снова будет ловить жабу по болотам, или радоваться тому, что ему всё-таки удастся заполучить лодку. А солдаты уже собирали палатку полевого госпиталя и складывали оборудование в лодки.

Да, с этими странными людьми не соскучишься. Вот у них в станице люди живут не спеша, разумно. Казаки ходят на службу: в призывы, на кордоны. И расписание службы известно на годы вперёд. И женщины согласно расписанию живут, детей заводят и растят тоже по расписанию, так, чтобы муж был рядом, когда дети маленькие, так, чтобы они, подрастая, помогали матерям, когда мужа нет дома. Жили люди, расписав всё на многие годы вперёд.

А тут, за день, и так решили, и эдак. То одно, то другое. Городские — одно слово. Сумасшедшие все. За ними простому станичнику не поспеть. И о чём ещё, интересно, это бабёнка собиралась с ним говорить. Непонятно. С нею всё непонятно.

⠀⠀