Разволновался он. А кто бы не волновался? Решив взять с собой то, что, как ему казалось, поможет, он собрал и сложил в ящик всю свою броню, взял щит, оружие, и со всем этим поехал в полк, к есаулу. Его сразу к нему пустили, видимо, тот ждал его.

Так и припёрся в кабинет к нему с огромным этим ящиком. Постучался, открыл дверь:

— Здравия желаю. Разрешите войти?

— Здорово, урядник, заходи, — разрешил есаул Бахарев, приглашая его рукой.

Аким втащил в кабинет ящик и несмотря на удивлённый взгляд есаула, без его разрешения стал выкладывать из ящика на свободный стол свои доспехи.

— Товарищ урядник, это вы к чему? — Вдруг раздался голос, который Саблин сразу узнал. Это был голос подъесаула Щавеля. Он сразу его не заметил, тот за дверью сидел. На углу стола.

Аким обернулся, отдал честь:

— Здравия желаю, господин подъесаул.

Комендант станицы и начальник оперативного отдела полка говорил чуть насмешливо и даже улыбался:

— Да брось, Аким, — Щавель держал какую-то бумагу в руке, — ты зачем сюда принёс это?

Саблин чуть-чуть растерялся, наверное, и вправду это выглядело смешным. Или странным.

— Показать хотел. Тут вот… — Он поднял свою кирасу, стал пальцем показывать вмятины… — Вот, и вот шлем…

Щавель встал, подошёл к столу, он поднял щит Саблина, стал осматривать его внимательно. Щит был весь во вмятинах. Двадцать шесть попаданий, одиннадцать навылет. Щавель осмотрел щит с двух сторон, покачал головой: «ишь, ты», и произнёс:

— Непросто вам там пришлось?

— Да уж, поприжали нас с Каштановым дарги.

— Ну, вы-то им тоже дали, я надеюсь?

— Пятерых как минимум, — скромно сказал Саблин и добавил: — с гарантией. Но думаю, что больше, папуасы ещё и мину нашли нашу.

— Папуасы? — переспросил Щавель, ухмыляясь.

— Ну да, их так лейтенант знакомый называет.

— Это Морозов, что ли?

— Он.

— Хорошие у тебя знакомые, — хмыкнул подъесаул.

В его этой фразе было заложено много смысла: одновременно и восхищение, и какая-то подозрительность.

— А зачем ты броню сюда притащил? — спросил есаул Бахарев, до сих пор только слушавший их.

— Ну… Не знаю. Показать, — растерялся Саблин. — Ну, чтобы… Показать… А то говорят в станице невесть что…

— Слушай Аким, — заговорил Щавель, положив руку ему на плечо, — у нас к тебе по поводу эвакуации никаких вопросов нет. По поводу рейда есть, а по поводу эвакуации отсутствуют. Это большое счастье, что вы с Каштенковым выжили, жаль, что хлопцы полегли, но и я, и командование полка уверены, что вы дрались, как положено казакам пластунам. Степняки сказали, что вы все погибли. Мы не верили поначалу, а как узнали, что у степняков самих восемьдесят процентов потерь, так и призадумались. Хорошо, что этот лейтенант Морозов такой упрямый, не поверил, что все полегли, и поехал за вами. Думал тебя найти. И радировал нам, что нашёл могилу на Ивановых камнях с нашими братами, а потом и следы ваши нашёл. Он надеялся, что ты среди выживших.

«Вот оно как, — думал Аким, — значит, Морозов за мной поехал, видно, и вправду я этой Пановой нужен. Не поехал бы он сам меня по всей степи искать, если бы она его не гнала».

— Тут просто слухи по станице пошли, — произнёс Саблин, — говорят всякое… Ну, дурь какую-то.

— Кто это говорит? — спросил Бахарев насторожённо, он даже взял ручку, чтобы записывать.

— Бабы, говорят, что я бирюк, сам за себя воюю, потому и целым всегда выхожу…

— Бабы? — заорал есаул, бросая ручку на стол, Саблин даже вздрогнул от неожиданности. А Бахарев продолжил орать: — Слушай, Аким, вот что я тебе скажу: я в трёх станицах служил… Вы меня, казаки, конечно, извините, но это самые подлючие бабы, что я видал! Они не ваши бабы, а твои, Аким, сколопендры. Такие, заразы едкие, что ужас. Ты мне про них даже не говори, сами вы таких их вырастили, так что терпите. Извели меня своими доносами и склоками. И пишут, и ходят, и рядятся, и судятся, свирепые у вас тут бабы, так что терпите.

Есаул не на шутку разошёлся, видно, местные женщины не давали ему жить спокойно.

— Пусть болтают, — сказал Щавель, — вы с Сашкой молодцы, как вы выстоять смогли?

— Да из-за пулемёта, — произнёс Саблин, — на подъёме его правильно поставили, справа, слева они не лезли, так на пулемёт и ползли, Сашка их сносил, а тех, что он не успевал, я дочищал.

— Поработал, значит? — Спросил есаул с пониманием.

— Поработал, за утро ящик картечи расстрелял, срез ствола красный был, дробовик в хлам. Дальше с чужим ходил.

Офицеры понимающе кивали, и Щавель сказал:

— Чтобы бабы поменьше языками мололи, ты, когда хлопцев хоронить будем, обязательно приходи. Думаю, что через пару дней похороны будут.

— Да не смогу я, — вдруг сказал Саблин.

Оба офицера с удивлением уставились на него, ожидая пояснений.

— Морозов говорит, что у него всё готово: и лодки, и снаряжение, хочет завтра выходить. Они только меня ждали. Что ж мне делать? Не идти завтра с ним?

— Ничего, подождёт твой Морозов, — сказал Щавель. — Главное, чтобы ты на похоронах был. Пусть бабы станичные видят. Чтобы поменьше языками мололи.

— Езжай с Морозовым, Аким, — вдруг сказал есаул, — к дьяволу этих баб, казакам мы всё объясним, а каждой курице не угодишь всё равно.

— Думаешь? — удивился Щавель, глянув на есаула.

— Езжай, Аким, — настоял Бахарев и маханул на Саблина рукой, продолжил, обращаясь к Щавелю: — чего ты его мучаешь, он их уже хоронил один раз. Хватит с него.

— Ладно, — согласился с ним Щавель, — может, ты и прав. Ты, Саблин, иди в канцелярию, садись, пиши рапорт. Подробно пиши, с мелочами. Всё, как было.

— И про свечение в степи писать?

— Про какое свечение? — спросил Щавель.

— Ну, мы с Сашкой по ночам шли, спать по ночам нельзя было из-за пауков, и в степи синий свет видели.

— Напиши-напиши, — сказал Бахарев. — И отнеси свою броню в оружейку, пусть всё проверят. Чтобы всё работало. И свой новый дробовик зарегистрируй на себя. И щит новый получи.

— Есть, — сказал Саблин и пошёл писать рапорт.

Но сначала сложил всю свою броню и оружие в ящик, так и таскался по зданию полка с ним.

Рапорт писал долго, писать — не стрелять, тут сноровкой не отделаешься. Но Аким старался, теперь он не рядовой казак. Как-никак, урядник. Вот он и пыхтел. Набирал буквы, про запятые не забывал. Описал и бой на Ивановых камнях, и их с Сашкой поход через степь, и свечение, что они видели ночью, и бой с даргами у реки, и про мёртвых китайцев не забыл. И как положено пластуну, в конце рапорта указал места, где установил мины, которые, по его мнению, не сработали. Чтобы степняки их сняли. Не дай Бог, подорвётся кто.

Как закончил, поехал в госпиталь, теперь у него там уже два друга лежало. Юра Червоненко и Саша Каштенков. К Юрке его не пустили, он ещё в медицинской коме лежал, хотя из биованны его уже достали. Лёгкое ему восстановили, но в сознание ещё не привели, а вот Сашка ему обрадовался. У него только нога была сломана, ребра, кажется, малость, всё остальное — более-менее.

— Ну, ты как? — спросил Аким у приятеля, садясь рядом.

— Да нормально, — отвечал тот, — курить в палате не дозволяют, а так-то тут хорошо.

— Ага, толстая насчёт курения — лютая, — согласился Саблин, вспоминая строгую медсестру. — Я только из полка, у Щавеля с Бахаревым был.

— Рапорт писал?

— Писал, а ты когда выпишешься, наверное, напишешь.

— Данаверно. У меня Щавель был, когда ещё солнце не встало. Сел тут и за меня писал, изводил вопросами. Такой нудный. Так спросит, и так, и эдак.

Уж Саблину ли было этого не знать, целую неделю с особистом беседовал по поводу рейда.

— Вон оно, значит, как? — Саблин удивился несильно. Ему он не сказал, что у Сашки уже был, хитрый он, подъесаул Щавель. Сидит теперь у себя в кабинете, рапорты их сравнивает. Да и пусть, скрывать-то им нечего. — А ты про свечение синее в степи сказал ему?

— Нет, — оживился Сашка, — забыл я про это дело. Всё думал, написал, а про это забыл. А ты?

— Написал, — сказал Аким.

— Эх, подумает, что утаить хотел, — сказал Каштенков.

— А чего тебе таить? Забыл и забыл, не велика тайна.

— И то верно, — произнёс пулемётчик и, понизив голос, добавил, — давай-ка закурим, Аким.

— Не положено тут курить, эта толстуха нам задаст, если увидит, — сказал Саблин, оглядываясь на дверь. Но в карман за сигаретами полез, как товарища не поддержать?

— Да ладно, не узнает она. Тут вытяжка хорошая, — не унимался Каштенков, доставая из пачки Саблина сигарету.

Как эта злобная баба узнала об этом, один чёрт знает. Уже через тридцать секунд с воем и руганью толстая медсестра была у Сашки в палате и отняла у Сашки сигарету, с бранью, чуть не силком выгнала Саблина из помещения, ещё грозилась не пускать его на порог больницы. Вот злющая баба.

В арсенале он провозился довольно долго. Пока регистрировал свой новый дробовик на себя, пока щит получал, пока с оружейниками новые узлы ставили. Шлем поменять пришлось, гнёзда под камеры были разбиты. И кирасу менять пришлось, мятая вся, правую «голень» тоже поменяли. В общем, уже далеко за полдень время шло, когда ему на личный коммутатор пришёл вызов. Он как раз что-то говорил старшему оружейнику. И моментально забыл, что хотел сказать. Номер опять неизвестный. Он почему-то сразу подумал о Пановой. И не угадал, звонил ему Савченко. Интересно, сколько у Савченко номеров. Наверное, много, у Саблина Савченко был под другим номером записан.

Олег хотел встретиться, Аким сказал, что никак не может:

— Завтра ухожу в болото на пару дней, сегодня с женой буду.

— На пару дней? — Не очень-то поверил ему Олег.

— Ну, наверное, не знаю, как там пойдёт, — отвечал он.

— Ты с городскими этими уходишь?

«Вот откуда он всё знает?» — думал Саблин, а Савченко как будто услышал его мысли и продолжил:

— Вся станица на бабёнку эту городскую и её солдафонов любуется, твоя Настя тебе ещё ничего не высказала?

— По поводу? — насторожился Саблин.

— Да мало ли, живёт такая городская краля в станице, тебя ждёт, с тобою в болото намыливается… Может, Настя тебе что сказала по этому поводу. Бабёнка-то вся из себя, не чёрте что.

— Ничего мне Настя не говорила, — сказал Аким, очень надеясь, что жена его о Пановой ничего не знает. И не узнает.

— А чего ты с ними в болото идёшь?

— Жабу убить. Очень городские волнуются насчёт жаб, — ответил Аким.

— Ну ладно, — чуть помедлив, произнёс Савченко, — ты давай, определяйся, будем дело делать или нет, а то я в подвешенном состоянии. Да-да, нет-нет, идёшь — не идёшь, мне знать надо точно. Если ты не возьмёшься, мне других людей искать придётся.

Очень хотелось Акиму сказать, что никуда он не пойдёт, что устал он от этих походов, что у него и так есть, куда сходить, а хочется дома посидеть, с детьми, хоть иногда, но были две причины, из-за которых он ответил Олегу:

— Я ж тебе обещал, что пойду, и гляну, что да как. Значит, хотя бы погляжу, что за дело. Чего переспрашиваешь, — злился Саблин. — Я ж не девица, чтобы передумывать.

Обещание — это была первая причина, а вторая… Про вторую он помнил всегда. Даже когда, забыв обо всём, осатанело бил сколопендр на Ивановых камнях, он где-то подспудно, в подсознании, хранил, лелеял мыслишку, что помирать ему нельзя. Никак нельзя ему помирать, пока он не вылечит свою младшую, самую беззащитную, самую любимую свою дочку от неизлечимой болезни. И поэтому он собирался с Савченко за нужной тому вещью.

— Вернусь из болота — поеду с тобой, — твёрдо сказал он Олегу.

— Ты только вернись, — как-то невесело отвечал ему Савченко, — а то пожрёт там тебя эта жаба.

— Не пожрёт, — был уверен Саблин, — я один был, она зубы обломала, а тут я с солдатами пойду. Не пожрёт.

— Да, — задумчиво соглашался Савченко, — солдаты неплохие, я их видал. Ладно, как вернёшься — позвони.

— Позвоню, — обещал Аким, — только вот куда. У тебя, наверное, сто номеров. На какой звонить?

— А ты не звони, ты заезжай, дом у меня пока один, — отвечал Олег. — Или звони на любой, что помнишь, я все оплачиваю.

⠀⠀