А сидеть нет времени, встать нет сил, но вставать нужно. Он встаёт и идёт к убитому только что казаку. Вибротесак может пригодиться. Он снимает ножны с радиста, крепит их себе на пояс. Он нелёгкий, но с ним спокойнее. Обыскивает Анисима дальше, ничего нужного, только запасная обойма к пистолету. Рации у него нет, видно бросил где-то или спрятал. Саблин идёт к камням, подбирает подсумок и винтовку. Заряжает её. Как не крути, как не оттягивай это, а плыть за лодкой снайпера Фёдора Верёвки на противоположный берег протоки придётся. А его лодка никогда уже никуда не поплывёт. Аким на всякий случай глянул на неё — нет, шов лопнул по всей длине. Снарядил пистолет, спрятал в кобуру на бедре. Винтовку брать не стал. Тяжело с ней плыть. Встал на берегу, огляделся. Хоть глаза и ломило, но на этот раз он всё оглядывал внимательно. Никого, тихо. Он вздохнул, как перед делом, которое делать не хочется, но делать нужно. Натянул маску и пошёл в воду. Как хорошо иметь КХЗ, если он не порван. Но у него такого не было. Поэтому, тут же Саблин ощутил всю прелесть таких купаний. Он словно в тёплый жир вошёл. Хорошо, что глубины здесь не большие, судя по кувшинкам, что росли везде, полтора-два метра. Значит ни сомов, ни больших налимов нет, остаётся бояться только щуку. И он поплыл.

Ни сомов, ни налимов, ни щук он не встретил, но всё равно еле доплыл. Не мог Аким понять, что с ним происходит. В лодке Фёдора Верёвки была большая канистра воды, почти полная, надо было бы как вылез, сразу обмыть себя от амёб. А он вылез и сел рядом с лодкой, рядом с убитым снайпером. Голова тяжёлая, не поднять. Руку ломит. А он сидит и сопит, словно бежал долго. Руку левую к себе прижал, болит. Аким понимает, что ему нужны медпрепараты. Вот только, что ему себе вколоть? Стимулятор? А вдруг у него высокое давление? Обезболивающее? Но у него нет невыносимой боли. Сорбент-антитоксин, но разве он отравлен? Антибиотик общего действия? Биоматериал? Нейроблокатор? Что?

Что? Он стягивает маску, в ней невыносимо. Но облегчения это не приносит, зной мучает его не меньше чем эти накатывающие волны гудения. Время к двенадцати, скоро солнце будет уже не печь, а жарить. Он встаёт, собирается с духом, берёт Фёдора под мышки, начинает его грузить в лодку. Казак казака бросать не должен, даже мёртвого. Он и так двух братов в воде оставил. А Фёдор неподъёмный, еле через борт его перевалил. Вспомнил про винтовку его. Рядом с ним её не было. Надел маску и пошёл в рогоз её искать. И нашёл почти сразу. Присел её поднять — тяжёлая. Затвор вытянул — один патрон в стволе, один в магазине.

И тут ему показалось, что на его острове, около лодки шевельнулось что-то. Он стал приглядываться, даже протёр стекла на маске. Нет — показалось. Хотел встать уже, а тут опять движение. И не мог он понять, что движется. Саблин вскинул тяжёлую винтовку, чтобы через оптику взглянуть. Нет, ничего. Да и тяжела слишком винтовка, чтобы с локтя, да с больной рукой долго глядеть можно было. Он встал, пошёл к лодке. А сам косится на свой островок. Нет, он ещё не в том состоянии, чтобы галлюцинации ловить. Там что-то определённо шевелилось. Ну не Юра же очнулся. Не убитые воскресли. Решил быть начеку. Залез в лодку, и чуть от счастья не заплакал. Чушь. Казаки так не умеют. Там на дне, рядом с тактическим ранцем Фёдора лежал новёхонький, в заводской упаковке армейский КХЗ. Армейский! Армированный тонкой карбоновой сеткой, с аккумулятором, с ресивером и мембранным блоком для маски. В таком Костюме Химической Защиты в воде можно сидеть пока не разрядится батарея аккумулятора. И никакая щука тебе его не прокусит.

Забыв про боль в руке и слабость, он стягивает с себя «кольчугу», второй раз за день смывает с себя амёб. Теперь у него есть лодка, есть КХЗ и теперь он может забрать тела однополчан и Юру, и поехать к деду Сергею. Да, так он и сделает.

И тут снова ему кажется, что на его острове что-то шевельнулось.

Он снова смотрит туда. Может ветер, колышет кусты или рогоз?

Может, хотя ветра он не чувствует. Нет, всё тихо. Вот только голова совсем тяжёлая. Даже рука не так беспокоит, а вот волны в голове — невыносимы. Хочется прилечь. Отлежаться в теньке, ну хоть пол часика. Нет, он быстро одевается. «Кольчуга», маска, КХЗ.

К поясу крепит тесак, на правое бедро снаряженный пистолет.

Как только попал в привычную для себя одежду, глянул на индикатор хладогена. Баллон полный. Стал жать и жать на клапан, пока внутри костюма температура не упала до двадцати пяти.

Вот оно счастье, и волны в голове уже не так страшны. Уже терпимы. Вроде и силы появились.

Он сталкивает лодку в воду, залезает в неё, садится на «руль» и запускает мотор. Компрессор привычно засипел, щёлкнула рэлюха…

И ничего не произошло.

— Ну? Чего ты? — спрашивает у мотора Саблин.

Мотор не его, может быть капризный какой. Он снова включает двигатель, снова компрессор срабатывает, топливо давит, реле работает, а генератор не схватывает.

Аким встаёт, заглядывает на мотор с воды. Зараза!

Коробка генератора разбита. Разнесена в клочья пулей. Обмотка клочьями висит. Возможно, что пулю выпустил сам Аким, когда поливал из винтовки место, где прятался Фёдор. Нет, конечно, по лодке Саблин попасть не мог. Видно срикошетило. О других вариантах ему думать даже не хотелось. Он достал весло. Бог с ним, на его лодке мотор в порядке, переставить моторы — дело десяти минут. С больной рукой — пятнадцать. Хотя, даже грести с больной рукой и то непросто. Ну да ничего, справится. Он из казаков, из пластунов. Всю жизнь на болоте, сызмальства с этими моторами. Ничего. Ничего. Вот только голова бы не гудела так.

А для этого… Он видит на дне не распакованную аптечку. То, что надо. Теперь всё у него получится.

И опять он караем глаза замечает движение на своём острове. Он кидает весло, падает на дно лодки, тянет к себе «Тэшку», проверяет магазин. Полный. Сейчас он мишень — лучше не придумаешь. Но никто не стреляет, Аким приподнимает голову над бортом, глядит на свой остров, на кусты, на камни, на разбитую лодку, в которой Юра, на тело радиста Шинкоренко. Ничего, никакого движения.

Саблин садится, и за два десятка гребков пересекает протоку. Быстро выбирается из лодки на своём острове. Хоть рука и плохо слушается, хоть голова раскалывется, он знает, он уверен — нужно торопиться. Он начинает переливать воду, перебрасывать вещи из угробленной лодки Васи Кузьмина в лодку Фёдора Верёвки. А с ним что-то происходит. Волны в голове всё тяжелее и тяжелее, и откатываются с каждым разом все хуже и хуже. В Васиной лодке десятикилограммовый брикет тротила, так он его два раза пытался взять, а пальцы как ватные, не держат. Десять килограмм. Сказать кому — засмеют. В броне и выкладке, да с боеприпасом и минами пластун, бывает и пятьдесят на себе тащит. А тут десять! И не поднять. Пришлось постоять немного, собраться с силами. Кое-как взял, закинул в неломаную лодку. Так потом отдышаться не мог минуту. А волны в голове гуляют, словно по воде в сильный ветер. Такая волна, с непонятной дрожью в крестце рождается, и катит вверх по хребту, как по протоке, ширясь и усиливаясь. А как до затылка докатывает — так фонтан, взрыв. Его передёргивает, словно от озноба, хочется виски сдавить руками с боков — страшно, что голова треснет. И глаза вдавить обратно, иначе вывалятся.

Он ещё по молодости, во втором наверное призыве, видел убитого китайца, после тяжелейшего боя. К тому китайцу мина пятьдесят миллиметров прямо в окоп залетела. Мина малёхонькая, да видно совсем рядом хлопнула, шлем ему раздавило взрывом, и голову тоже. Сидел он в окопе, на стенку обсыпавшуюся привалился, лицо всмятку, а оба глаза рядом на песке лежат, целые. Нервы из них тянутся… Укрылся бы щитом китаец, так цел был бы.

И вот эти самые глаза, за каким-то чёртом он сейчас и вспомнил.

Он зажмуривается. И не выдерживает: натягивает капюшон КХЗ, затягивается шнурами, герметизируя костюм. Нет, не помогает. В голове гудение и опять волна по хребту катится. Он даже прижал руки к голове, в надежде, что звук идёт через уши. Опять бестолку. А волна докатилась до затылка, вспыхнула. Аж затошнило, аж зашатало, так мерзко стало, хоть кричи и потом его пробило. Как бы не наблевать в маску.

И вдруг послабление. Стихло всё. Нет, не стихло, просто, как-то ослаб шум. Где-то совсем далеко шумит проклятущий трансформатор. И волны прекратились. Хотя ещё мутит немного.

Саблин задышал спокойнее, голову поднял…

А из кустов, в двадцати метрах от него — лицо. Нет, не лицо, морда? Да нет, не пойми что. Как лица у насекомых называются? Он не знал этого. В общем, что-то странное, но глаза у этого странного были. Аким понял сразу — это переделанный. Лютый враг. Хуже китайцев. Он молча наклоняется и поднимает из лодки Т-20-10.

Лицо, морда не исчезает, ячеистые глаза существа неотрывно глядят на него. Аким щёлкает предохранителем, поднимает винтовку и…

Снова его заливает треск в голове, снова снизу идёт выворачивающая наизнанку волна. Сквозь пелену он целится и выпускает по лицу половину наверное обоймы. Он патроны не считает.

Та-та-та-та-та-та…

Остановился. Не попал. Да и не мог попасть. Оказывается, лицо из другого куста смотрит. Вот растяпа. Это от гудения в голове. Он вскидывает винтовку и всё, что оставалось в магазине — туда.

Та-та-та-та-та…

И ничего. Только листья акации вертясь в воздухе падают на землю. Он скидывает пустую коробу магазина, лезет в лодку, там в подсумке последний магазин. Плевать, он забирает его, теряет равновесие, чуть не свалился в лодку, но устоял. Вставил коробку, дёрнул затвор. Готов стрелять.

Но никого нет.

И тут пошла дрожь по рогозу, там кто-то шёл, теперь он не таращил на него глаза из кустов, теперь он уходил прочь. Нет уж.

Саблин вскидывает винтовку и…

Та-та-та-та-та…

Тяжёлая пуля десять миллиметров косит рогоз и летит далеко. Аким уверен, что не может промахнуться, но… Просто он стрелял не туда. Это мерзкое существо, абсолютно спокойно смотрит на него из куста, на другой стороне поляны. Смотрит спокойно и бесстрастно. Эта тварь его НЕ БО-ИТ-СЯ! Совсем.

И винтовка опять пуста.

— Сейчас, — тихо говорит Саблин этой твари, — обожди чуток.

Он идёт к разбитой лодке, и вытягивает оттуда своё ружьё. Выливает из стволов воду, вылавливает из воды патронташ.

— Обожди чуток, — просит он это существо «переламывая» ружьё и заряжая его.

Тварь, не шевелясь, смотрит на него и покорно ждёт. И тут новая волна приходит из позвоночника в голову. Накрывает болью и секундной слепотой. Он едва не нажал на курок. Руку словно спазмом сдавило, словно судорогой. Он глядит на свои пальцы с удивлением и не может их разжать. А в ушах звон. Точно как от контузии. Точно.

Его шатает так, что бедром пришлось на лодку облокотиться. Но он не падает. И думает только об одном. Лишь бы эта морда никуда не делась из кустов.

— В игрушечки играешь? Ничего, сейчас сыграем.

И она никуда не девается. Саблин вскидывает ружьё. С такого расстояния, да картечью, да по неподвижной цели он не промахивался никогда. Как тут можно промахнуться.

Ба-а-ах-х…

И ещё туда же:

Ба-а-ах-х…

Куст как срезало. Картечь хлёстко бьёт в красный гранитный валун и с визгом разлетается в стороны.

Но он ни шума выстрела, ни визга картечи не слышит. Звон в ушах всё перекрывает. Дым уплыл и он понимает, что не попал. Эта зараз, вихляясь из стороны в сторону, на длинных, как у саранчи ногах, скрывается в рогозе. И идёт не спеша, раздвигая сухие и шершавые стебли передними лапами.

Аким «ломает» ружьё. На землю летят почти невесомые пластиковые гильзы. Он торопится, тварь так и уйти может. Ищи её потом. Трясущимися пальцами тянет из патронташа новый патрон, за ним другой, спешит, не попадая сразу в стволы, вставляет их, захлопывает замок. Взводит курки. В голове гул, рука болит, по позвоночнику вместе с мурашками ползёт новая волна, а он уже вскидывает ружьё. Саму тварь он уже не видит, но прекрасно видит, как колышется трехметровый рогоз. Бьёт туда:

Ба-а-ах-х…

Дуплет. Десятый калибр ружья. Картечь ударит — так ударит. Плечо заломило от отдачи. Стальные шарики прорубили заметную просеку в сплошной стене рогоза.

И ничего.

Саблин стоит пошатываясь, стягивает с головы капюшон, сдвигает на затылок маску, и плевать, что ветер поднимается и с рогоза, пока ещё помаленьку, летят споры красного грибка.

Он не может понять, как он смог не попасть, а он НЕ ПОПАЛ.

А это нелепое существо, с ногами как у саранчи, сидит в десяти шагах от того места куда он стрелял и смотрит на него. Его ячеистые глаза не выражают ничего. Просто оно смотрит на него.

И всё.

Теперь, хоть и чувствовал он себя все ещё неважно, Аким решил не отрывать, не сводить с неё взгляда. Он снова перезаряжает ружьё. Пальцы его тысячу раз делали это, смотреть на патроны и стволы ему ненужно. Главное не упустить из виду эту погань. Не упустить. Он наводит на это существо ружьё, готов выстрелить, и оно вдруг исчезает. Прямо на глазах. Опускает оружие, снова сидит. Сидит и смотрит на него, как ни в чём не бывало. Так отрешённо, будто всё происходящее его никак не касается.

А Саблина мутит, он не может гадать вечно, вскидывает ружьё — стреляет:

Ба-а-ах-х…

Дым отползает, оно сидит там же, он стреляет из второго ствола:

Ба-а-ах-х…

Дым уносит ветерок.

Теперь его там нет.

— Да будь ты проклят, — шепчет Аким, опять заряжая ружьё.

В патронташе осталось мало патронов. Нужно заканчивать это дело. Теперь он решает подойти к ней как можно ближе. И он, тяжело переставляя ноги, двигается к существу.

А оно ждать не собирается. Склонив свою странную, длинную голову набок, оно смотрит на него теперь, вроде как с укором. Потом поворачивается, медленно уходит и лезет в рогоз, раздвигая его лапами.

Саблин стреляет ему вдогонку. Он не может промахнуться, не может, он видит уродливые острые лопатки этой твари, видит похожую на длинную тыкву голову, на брюхо с переливающейся в нем жидкостью, свисающее между мерзких, как у насекомого ног.

Он стреляет дуплетом, прямо промеж лопаток этой твари.

Прямо промеж лопаток.

Ба-а-ах-х…

Дым рассеялся, в рогозе новая заметная просека. Но и намёка на то, что Саблин попал нет. Ни рваных кусков шкуры, ни ломаных длинных мослов, ни жижи из этого отвратного пуза. Ничего.

Он роняет ружьё. Роняет патронташ.

Стоять ему трудно, он медленно садится на землю.

Всё бестолку. Всё впустую. У него нет больше сил. А в голове всё гудит и гудит. Господи, да как же это прекратить?

Краем глаза он видит, что что-то движется совсем рядом. Но Саблин даже не хочет на это взглянуть. Чёрт с ним, пусть движется. Даже если движется к нему. К нему. Машинально, не думая о том, он вытягивает из кобуры пистолет. Снимает его с предохранителя.

Но головы не поднимает. Просто сидит. Он очень устал от шума, от этого изводящего гудения в голове, от волн, что идут по хребту вверх. От жары, от этой ловкой твари, в которую он так и не смог попасть, хотя старался.

Наверное, это самый плохой день в его жизни. Его друг в коме. И может не доехать до врачей. Его лодка утонула. А ещё, сегодня, он убил трёх своих сослуживцев. Братов-казаков. И он не знал, что сказать их родным. Совсем не знал. И всё-таки, его выматывало это гудение. Эти волны. Он больше не мог уже это всё выносить. И это можно было прекратить. Просто нужно было поднять пистолет и… И заглянуть в чёрную дыру ствола. Просто глянуть в неё. Даже усилий прилагать не было нужды.

Солнце, белое солнце на небе. Сорок восемь градусов. В костюме — тридцать четыре. Жарко. Мимо пролетела большая и мерзкая стрекоза. Он её не слышал, у него стоит проклятый звон в ушах.

Как от контузии. Хочется пить, но для этого нужно встать, идти, найти канистру. На всё это нет сил. Нет сил.

Рука сама поднимала оружие. А в голове кружилась, жила мысль, что это гудение сейчас закончится. Он стал рассматривать все буквы на затворе, которые видел уже тысячу раз. Стал перечитывать их. Зачем? Оттягивал время. Он знал, что ему придётся заглянуть в чёрную дыру ствола. Да, но по-другому этот шум в голове, уже превращающийся в непрерывный гул, не остановить. От него он начинал уже, кажется задыхаться. Чтобы стало хоть чуть получше, он нащупал баллон, давил и давил на клапан. Но хладоген уже не спасал, зато всё мог решить пистолет.

И его уже не волновали павшие товарищи, которых он сам убил. Судьба у них такая. И Юра, ещё живой, что без него бы не выжил.

Он может и с ним не выживет. И жена, Бог с ней, авось на неё полстаницы засматривается, без мужа не останется. И детей общество поднимет, в сиротстве не оставит. Он уже не знал, что могло его остановить. Не знал, что ещё отсрочит дело, всё вроде перебрал. Какая причина. И буквы все на пистолете прочёл. И звон в ушах стал уже тяжким, низким рёвом. Всё, сил у него больше не было. И когда рука сама стала разворачивать к нему, к его лицу, чёрную и бездонную дыру ствола, вдруг само собой всплыло дельце, о котором он позабыл. Точно, он же собирался сходить на дело с Савченко. Савченко обещал ему излечить его младшую. Его младшую. Всех остальных детей общество вырастит, а с Наталкой как же? Ни общество, ни мать, ни деды с бабками, ни врачи от грибка её не излечат. Не излечат. Никто не излечит. Только батька. Только он. Саблин разворачивает ствол пистолета в землю, и один за другим выстреливает все шесть патрон. Все до конца. До железки, чтобы соблазна не было. И кидает разряженный пистолет рядом с разряженным ружьём.

В голове всё ещё гудит. Аким не видит, как удивительная тварь с длинной головой и ногами как у саранчи, прижавшаяся к земле в двадцати метрах от него, внимательно следит за ним. После того, как Саблин откинул пистолет, она подпрыгивает на месте, и своими передними лапами начинает быстро гладить свою голову, словно причёсывается. Кажется существо раздражено.

А Саблин закрывает глаза, которые невыносимо ломит. И просто ложится на землю. Ему нужно пару минут… пару минут, чтобы собраться с силами.

⠀⠀