— Да… — Шубу-Ухай взглянул на своего попутчика; было видно, сомневался, — долго рассказывать.

— Нам ещё два дня идти, — напомнил ему уполномоченный.

— Ну… — Миша согласился. — Я её с молодости знаю. Мои родители работали на китайцев, на китайском заводе, где делали чугун, — он помолчал, — я уже и не помню всего. Нам платили водой. Мы так радовались с братом, когда родители приходили с работы и приносили воду. Вода была плохой, даже не опреснёнка — перегонка, но всё равно нам нравилась. В неё добавляли кислоту, чтобы не было привкусов. Она была кислой… — и тут он взглянул на Горохова. — Идти надо.

— Пошли, но ты рассказывай, — отозвался тот.

— Ладно, — Миша стал спускаться по зелёному плато, а Горохов шёл в паре шагов за ним. — Потом нам сказали, что всё… завод закрывают, и все, кто там работал, решили идти на север, там в Узруме воды оставалось совсем мало. И все пошли. Взяли всё, что можно унести. Грузовиков на всех не хватало, мало было грузовиков. Ну и пошли вдоль Деби.

— А Деби — это что? Река? — уточнил уполномоченный.

— Ага… Маленькая… Ну… Сначала шли с солдатами. Но солдаты долго идти с нами не могли, люди были с поклажей, с детьми, шли медленно, солдаты стали уходить вперёд. С нами осталось немного солдат. А остальные ушли. Многие люди старались идти быстро, чтобы не отставать от солдат, но другие шли медленно, все растянулись… А солдат, что охраняли людей, было мало, вот тогда и появились дарги.

Миша замолчал, и они несколько десятков метров шли молча. Горохов не просил проводника продолжать рассказ, но тот, чуть подождав, начал сам.

— В общем, после одной ночи мы остались в барханах с моим братом Удеем одни. Больше никого не было. У нас ничего не было, ружьё с одним патроном и кусок сети для ловли саранчи, всё… Бежали-бежали, и встретили среди барханов её.

— Церен?

— Ага. Она тоже была одна. Тоже бежала и пряталась от даргов. Брат мой плакал, а она сказала, что потеряла всех детей, но не плакала. И ему тоже запретила. Сказала, что если он будет плакать, то дарги услышат и придут за нами, — Шубу-Ухай, кажется, усмехнулся. — Он больше никогда не плакал. И мы пошли втроём. Дошли до Уды и пошли по реке. Шли от селения к селению, а нам не были рады, нигде. Вот мы и шли. Год, наверное, шли. Сначала Церен была нам как мать. А потом стала нам с братом женой.

— А сколько вам тогда было? — интересуется Горохов; он всё ещё не очень верит, что шестиноги отстали от них, и поэтому каждые сто метров оборачивается назад.

— Не помню… Наверное, лет четырнадцать уже, мы уже долго шли, а брату, значит, тринадцать. Дошли мы тогда до Бунбая… Но там тоже всё умирало, люди уходили, дарги уже и туда забираться стали, и мы пошли дальше. Там я потерял брата.

— Дарги убили?

— Нет, местные, — Шубу-Ухай снова замолкает. — Там тогда было много людей ещё, большой был посёлок, пара тысяч человек, а места вокруг были… Там было очень голодно, местные ели тех, кто проходил мимо, не хуже даргов. Мы все тогда были слабы от недоедания, саранчи в тех местах было мало. Брат не смог долго бежать. Его догнали.

Это не удивило уполномоченного, в песках это было реальностью, одним из способов выживания. А Миша продолжал:

— Зато там мы с Церен добыли хорошую обувь. И дошли до Бирюсы. А там кочевали казаки, они нас приняли. То был курень Андрюхи Колбасина. Говорят, Колбасников курень до сих пор на Енисее кочует. И там Церен родила мне первую дочь.

— О… — «Вон даже как!». Горохов был удивлён. — Первую?

— Да, у нас было трое детей, — отвечает Шубу-Ухай.

«Трое детей? Было?».

Уполномоченный из деликатности не развивает эту тему. Но ему было интересно знать всё о Люсичке.

— Две девочки и парень, — продолжает охотник.

«Он говорил, что она была им с братом как мать».

Андрей Николаевич идёт за проводником, слушает внимательно; он боится, что Миша прекратит рассказ, и чтобы как-то стимулировать его, аккуратненько интересуется:

— А сколько же тогда было лет Церен?

— Не знаю; когда мы встретились… может, тридцать пять, может, тридцать восемь. Когда мы кочевали с казаками, когда добрались до Енисея… Тогда она родила третьего, ей было… наверное, уже сорок.

— А почему же вы ушли от казаков?

— Когда мы пришли, Бирюса уже пересыхала. И мы с нашем куренём и ещё с двумя куренями шли по реке вверх. Все тогда шли к Енисею. Там было много воды, много еды, много стеклянных рыб для моторов. Мы поставили курень возле места Бор, там были рыбные места и ключи с хорошей водой, постоянно приходилось воевать… Другие казаки, местные, не хотели пускать к воде наши куреня. И тогда у нас ранили пару казаков, мы искали лекаря и нашли… Жил там в пустыне один… Атаман нам с Церен сказал ехать с ранеными к врачу. И он всех вылечил за три недели… У него были ванны под землёй, ванны с жижей… А сам он нам не показывался… Мы его не видели, а потом он попросил Церен помогать ему. И атаман сказал: пусть Церен помогает ему, Андрюха думал, что врач будет нам лечить наших казаков. И Церен остались у доктора… — тут Шубу-Ухай замолчал.

И Горохов додумал и договорил за него:

— А этот доктор… Он оказался пустынным Отшельником?

— Нет, нет… — проводник продолжал свой путь среди зелёных кактусов в человеческий рост. — Это был Дёмин, один из пророков Отшельника. Ну… она осталась с ним, сначала приходила раз в пару недель, я просил её побыть с нами, но она… не слушала меня. Говорила, что нужна Дёмину, — тут в голосе Шубу-Ухая послышалась Горохову то ли горечь, то ли обида. — Она стала всем рассказывать эти все рассказы про обновление… Ну, там это всё… Ты знаешь, да? Слышал, наверное?

— Знаю. Слышал, — сказал охотнику уполномоченный.

— А ещё стала уводить стариков и больных людей к Дёмину. Говорила, что там им будет лучше. А за это давала атаману хорошие лекарства и лечила раненых. А он рад был.

Охотник замолкает. А уполномоченный хочет слушать про пророка Дёмина и Люсичку дальше.

— А ты сам не уверовал в перерождения?

— А мне и не надо было, — отвечает Миша. — Она один раз пришла, как раз перед осенним сезоном воды, и сказала мне: меня не будет семь месяцев, а потом я приду, но буду другая. Ты той другой верь, когда она скажет, что это я, — тут Миша остановился и обернулся… И вдруг поднял руку. — Андрей! Стой! Паук!

Горохов сразу замер, стал осматривать себя. И тогда Миша быстро шагнул к нему и одним движением стряхнул с его левого рукава роскошного, большого, белого паука и тут же раздавил его башмаком. И сказал:

— Тут их много будет!

— Знаю, — ответил Андрей Николаевич, — в сезон воды им норы заливает, они на растительности от воды прячутся.

— По сапогу залез, — говорит Шубу-Ухай, а сам продолжает осматривать Горохова со всех сторон.

— Да, — соглашается тот, в свою очередь осматривая проводника, — они твари ловкие, — и тут же добавляет, указывая на ближайший куст колючки среди двух больших кактусов, — ещё один.

На кусте, цепляясь за колючки длинными лапами, неловко барахтался ещё один небольшой паук.

— Интересно, шестиноги боятся пауков? — говорит уполномоченный.

— Не знаю, — отвечает Миша. — Наверное.

Они снова движутся по склону вниз, а солнце, поднимаясь всё выше, начинает сушить почву, в воздухе висит не привычная для Андрея Николаевича сухость степи, а насыщенная, даже тяжёлая духота, от которой рюкзак кажется ещё тяжелее. А ещё у него опять не всё в порядке в сапогах.

— Миша, нужно переобуться.

— Да, мне тоже… — откликается тот. — Ещё ночью думал.

Они тут же находят камень, у которого останавливаются и скидывают рюкзаки. Ноги у Горохова непривычно распухли от влаги.

И это ему не очень нравится. Он, сняв мокрые портянки, некоторое время сидит, давая возможность коже ног проветриться. Его рюкзак, промокший ночью, так ещё и не высох, так что достать свежие портянки ему неоткуда.

— Миша…

— А, — откликается проводник. Он тоже пытается проветрить ноги.

— А ты узнал Церен, когда она вернулась?

— Узнал? — охотник усмехается. — Как её было узнать, если пришла совсем другая женщина? Ушла немолодая, пришла молодая. А у меня ещё сын болел, я на охоте был, дети были одни, младшего клещ укусил, дети от клеща болеют сильно. Температура. Она пришла, стала кричать на меня. А что я мог? У меня новой жены не было, чтобы за детьми смотреть, сам я в степи был всё время… А тут пришла какая-то женщина и на меня стала кричать.

— А другие люди её видели? Ну, новый её вид?

— Видели, видели.

— И что?

— Не верили, что это Церен.

— А это была она?

— Ага… — Миша стал наматывать портянки. — Она звала меня правильно… Только она знала моё имя, она сама мне его дала…

— Шубу-Ухай?

— Ага, — Миша начал обуваться. И уполномоченный тоже стал натягивать сапоги. — А потом она сказала, что детям… — он сделал паузу и вздохнул, взвалил рюкзак. — Что детям лучше жить у врача.

— И ты согласился?

— Тогда мы воевали с одним куренём за хорошие саранчовые барханы, за камни, и ещё на нас напали дарги, у нас за месяц убили двоих казаков и двоих ранили, было неспокойно… Все волновались… — объясняет охотник.

— В общем, она забрала детей, — резюмировал Горохов, натянув сапоги и взвалив на плечи рюкзак.

— Ага… — согласился Шубу-Ухай. Он тоже был готов продолжить путь.

— Миша…

— А?..

Горохов пару секунд обдумывал свой следующий вопрос, боялся, что он будет не очень… не очень приятным для проводника, но всё-таки спросил:

— А ты детей-то своих с тех пор видел хоть раз?

— Нет, — как-то устало ответил тот. — Она потом говорила, что у них всё хорошо, что они на севере… Да и сейчас так говорит, — он вздохнул, потом взял баклажку, выпил хорошую порцию воды и спросил: — Ну что, пошли?

— Пошли, — ответил уполномоченный, тоже выпив воды.

— Ты там поглядывай на меня, насчёт пауков, — сказал Миша и двинулся на запад.

— Ладно, — согласился поглядывать Андрей Николаевич и тут же вспомнил: — Слушай, а может, нам ещё инсектицидом залиться?

— Лучше ночью… перед сном… — отвечал ему Миша. — Там дальше пауков меньше не станет, сейчас их увидеть можно, а ночью их не разглядеть. А инсектицида одна банка остались… Экономить надо.

«И не поспоришь».

Андрей Николаевич снова обернулся назад, но теперь всё, что он мог увидеть, так это сплошная стена зелёной растительности, гора поверх неё да небо.

«Хорошо, если шестиноги от нас и вправду отстали… иначе тут… они смогут подойти близко, и за кактусами их и не разглядеть будет».

Теперь они идут молча, грунт подсох, склон ведёт их вниз, кажется, даже поклажа на плечах полегчала. А ещё поднялся ветерок, и духота как-то сама собой растворилась. И при этом солнце ещё не накалило округу… В общем, идти было не так сложно, как в первый день. А ещё уполномоченный всё время думал о том, что рассказал ему про Люсичку Шубу-Ухай.

«И что же стало с его детьми? Вообще, сколько было у неё детей, а сколько раз она меняла своё тело? Свои обличия? Интересно, а где её дети от Миши сейчас? Они живы? Или она их…»

Это был, конечно, ужасный вопрос, но теперь, узнавая об этой женщине всё больше, уполномоченный уже ни в чем не был уверен.

⠀⠀