Я знала, что прямая атака на такого влиятельного чиновника, как Ван Пу, будет самоубийством. Он был связан с кланом Чжао, одной из опор трона, и мой отец, несмотря на всю свою власть, не стал бы вступать в открытый конфликт ради моих «капризов». Нужно было действовать иначе. Нужно было сделать так, чтобы крысу уничтожили сами хозяева дома, когда она станет слишком грязной и заметной.

Моим главным оружием стала библиотека. Днем я усердно играла роль прилежной дочери: занималась каллиграфией, изучала искусство чайной церемонии, вела вежливые беседы с гостями отца. Но как только резиденция засыпала, я превращалась в следователя. Под предлогом изучения «древней поэзии» я получала доступ в архив, где хранились налоговые отчеты и хозяйственные книги за последние десять лет.

Сяоту была моей тенью. Она приносила мне еду и чай, следила, чтобы никто не подошел к дверям архива, и сжигала в жаровне мои черновики. Ее детское лицо не вызывало подозрений, а ее уши, навостренные жаждой мести, слышали все. Девчушка рассказывала мне слухи из кухонь и конюшен — о том, какой чиновник проигрался в кости, чья жена купила слишком дорогое ожерелье, какой купец получил подозрительно выгодный контракт в южных провинциях.

Отчет о поставках зерна из южной провинции, который не совпадал с отчетом о закупках для армии. Рассказ конюха о том, что лошади наместника Ван Пу подкованы золотыми подковами. Жалоба купца на непомерные поборы на торговом пути, который контролировал наместник. По отдельности — это были лишь слухи и цифры. Но вместе они складывались в уродливую картину тотальной коррупции и воровства в государственных масштабах. Ван Пу не просто брал взятки. Он грабил казну, морил голодом солдат и продавал зерно из государственных амбаров на сторону во время неурожая.

Я знала, что прямые доказательства — бухгалтерские книги самого наместника — мне не достать. Значит, нужно было создать «атмосферу». Нужно было сделать так, чтобы имя Ван Пу стало синонимом проблем.

Для начала, я устроила чайную церемонию, для нескольких влиятельных придворных дам, включая жену министра финансов. Я «случайно» обмолвилась, что изучаю экономику и никак не могу понять, почему такая богатая провинция, как Южная, приносит казне одни убытки.

— Наверное, я просто глупая женщина и ничего не смыслю в цифрах, — вздохнула я, изящно разливая чай. — Но мне кажется, что кто-то очень неэффективно управляет этими землями. Такая некомпетентность в наше непростое время может быть опасна для стабильности империи.

Слова «некомпетентность» и «опасность для стабильности» были ключевыми. Я не обвиняла в воровстве. Я намекала на глупость и слабость, что для чиновника было почти таким же страшным приговором. Жена министра финансов, женщина умная и обеспокоенная состоянием казны, тут же навострила уши.

Следующий удар я нанесла через одного из молодых цензоров — чиновников, следивших за нравственностью и законностью при дворе. Я знала, что молодой цензор Юй был человеком честным, амбициозным и ненавидел коррупцию. Через Сяоту я анонимно передала ему несколько фактов: копию отчета о поставках зерна и свидетельство купца, записанное с его слов. Без имен. Без прямых обвинений. Просто цифры и факты, которые кричали о несоответствии.

Эффект превзошел все мои ожидания. Цензор Юй, ухватившись за эту ниточку, начал собственное расследование. Он не посмел напрямую обвинить Ван Пу, но подал императору доклад о «тревожной ситуации с продовольствием в южных армиях».

Казалось, что империя проснулась. Информация начала циркулировать по невидимым каналам власти. Имя Ван Пу стало все чаще звучать в кулуарах.

Отец, вернувшись однажды вечером из дворца, был мрачнее тучи. Он застал меня за вышиванием. Я намеренно выбрала самый сложный узор — девять карпов кои, плывущих против течения. Символ упорства и достижения цели.

— Ты, — сказал он, останавливаясь передо мной. Это было не обращение, а обвинение. — Это твоих рук дело. Разговоры о Южной провинции.

— Я не понимаю, о чем вы, отец, — невинно ответила я, не отрывая глаз от работы.

— Не притворяйся! — он почти сорвался на крик, но вовремя себя остановил. — Цензор Юй переполошил весь двор. Министр финансов требует полного аудита. Клан Чжао в ярости. Они считают, что это атака на них. Ты хоть понимаешь, во что ты меня втягиваешь?

Я аккуратно отложила пяльцы.

— Я? Я всего лишь поделилась своими сомнениями с несколькими дамами за чаем. Разве это преступление? Или, может, вы говорите об анонимном письме, которое получил цензор? — я подняла на него глаза. — Я думала, канцлер Нефритовой Империи должен радоваться, когда находятся смельчаки, готовые бороться с воровством. Или я ошибаюсь?

Он смотрел на меня, и в его глазах боролись гнев, удивление и… расчет. Он понимал, что я сделала. И понимал, как я это сделала. Без единой прямой улики, ведущей ко мне.

— Ты играешь с огнем, Лиюэ.

— Огонь согревает, отец. А еще он очищает. Разве вы не хотите, чтобы империя, которой вы собираетесь… помогать в управлении, была сильной и чистой? Ван Пу — это гнойник на теле государства. Такие, как он, ослабляют империю изнутри. И когда придет настоящий враг, эти гнойники лопнут, отравляя все вокруг.

Я говорила его же словами. Его же риторикой, которую он использовал, убеждая других аристократов в необходимости «перемен».

Он долго молчал.

— Ван Пу — мой союзник, — наконец сказал он.

— Он был вашим союзником, — поправила я. — А теперь он — ваша слабость. Клан Чжао уже ищет, на кого бы свалить вину, чтобы отвести удар от себя. И как вы думаете, кого они выберут? Безродного наместника или могущественного канцлера, который его покрывал? Иногда, чтобы спасти корабль, нужно сбросить за борт прогнивший балласт.

Он развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Но я видела, что мои слова попали в цель. Я не просила его о помощи, а поставила его перед фактом. Либо он избавляется от Ван Пу сам и выходит из ситуации победителем, борцом с коррупцией. Либо он ждет, пока это сделают его враги, и тогда грязь с тонущего наместника забрызгает и его.

Развязка наступила через неделю. И она оказалась куда более драматичной и неожиданной, чем я предполагала.

В столицу прискакал гонец из Южной провинции с вестью о том, что на обоз с продовольствием для армии напали «горные бандиты». Весь хлеб был сожжен, охрана перебита. Армия на границе осталась без припасов. Это был бунт в чистом виде.

Но я знала, что это ложь. Не было никаких бандитов. Это был сам Ван Пу, который, почуяв, что земля горит у него под ногами, решил замести следы. Он сжег зерно, которого в амбарах и так почти не было, чтобы списать все на нападение и избежать аудита.

Это была его роковая ошибка. Он недооценил императора. И он недооценил голод солдат.

Новость о сожженном обозе стала последней каплей. Император, до этого колебавшийся, пришел в ярость. Голодная армия — это прямая угроза трону.

И тогда за дело взялся генерал Цзинь Вэй.

Он не стал собирать комиссию, не стал посылать следователей. Той же ночью генерал взял сотню своих лучших гвардейцев из личной «Черной стражи» и без шума покинул столицу.

Никто не знал, куда он отправился. Но я знала.

Две недели столица жила в напряженном ожидании. А потом он вернулся. Так же тихо, как и ушел. Но не один. За его отрядом тянулась вереница телег. На телегах, закованные в цепи, сидели чиновники из южной провинции. Грязные, избитые, с пустыми глазами.

А на последней телеге, на груде грязной соломы, лежал наместник Ван Пу. Вернее, то, что от него осталось. Он был жив, но его глаза были безумны от ужаса.

Генерал не стал устраивать публичный суд. Он привез доказательства. Пыточные инструменты Ведомства Безопасности развязывали языки лучше любого адвоката в моем мире. Он привез признания. Он привез бухгалтерские книги, которые его люди нашли в тайнике под спальней наместника.

Клан Чжао даже не пикнул. Они сами, публично, отреклись от своего бывшего протеже и потребовали для него самой суровой кары. Мой отец выступил в Совете с пламенной речью, обличающей коррупцию и требующей очищения рядов.

Ван Пу и его ближайших пособников казнили на следующий же день. Быстро и без лишнего шума. Их головы выставили на пиках у южных ворот столицы.

Я победила. Моя первая цель была достигнута. Справедливость, пусть и жестокая, свершилась. Сяоту, узнав о казни, плакала весь вечер. Но это были слезы облегчения.

Вечером того же дня, когда я сидела в своем кабинете, разбирая новые донесения, в дверь постучали.

— Войдите, — сказала я, думая, что это Сяоту.

Но на пороге стоял генерал Цзинь Вэй.

Он был в черной дорожной одежде, пыльной и потертой. От него пахло дорогой, сталью и холодом. Мужчина вошел и закрыл за собой дверь.

Я медленно встала. Мое сердце тревожно забилось.

— Генерал, — произнесла я как можно спокойнее. — Какой неожиданный визит.

Он молча прошел к моему столу, посмотрел на карты, на свитки с отчетами, на стопки книг. Потом он поднял глаза на меня. В них не было ненависти. В них было что-то новое. Холодное, изучающее любопытство.

Цзинь Вэй положил на стол небольшой сверток из темной ткани.

— Вы это уронили, — произнес он.

Я посмотрела на сверток, а потом на него.

— Я ничего не роняла, генерал.

— Не лгите, — в его голосе не было угрозы, лишь констатация факта. — Мои люди нашли это в анонимном письме, которое три недели назад получил цензор Юй. На уголке свитка.

Он развернул сверток. Внутри, на черном бархате, лежал один-единственный, тонкий, как игла, волос. Длинный. Черный, как смоль. Точно такой же, как у меня.

Я смотрела на этот волос, и вся кровь отхлынула от моего лица. Ошибка. Глупая, идиотская ошибка. Один волосок, случайно упавший на свиток, когда я готовила пакет для цензора.

— Я не понимаю, о чем вы, — прошептала я, но голос меня не слушался.

Он усмехнулся. Впервые я увидела на его лице что-то похожее на эмоцию.

— О, я думаю, вы все прекрасно понимаете, Леди Лиюэ. Или кто вы там на самом деле. Это была красиво. Очень умная, очень тонкая работа. Вы уничтожили влиятельного чиновника, не оставив ни единого следа. Почти.

Генерал наклонился ко мне через стол. Я чувствовала холод, исходящий от него.

— У меня к вам только один вопрос, — прошептал он так тихо, что его могла услышать только я. — Зачем? Зачем вам понадобился Ван Пу? Какова ваша настоящая цель?

Я молчала, лихорадочно соображая. Любая ложь сейчас была бесполезна. Он ждал. Его темные глаза видели меня насквозь.

И тогда я решила сказать ему часть правды. Самую опасную и самую обезоруживающую.

— Он сжег деревню, — сказала я тихо. — Деревню, где родилась одна из моих служанок. Он убил ее семью.

Генерал замер. Его усмешка исчезла. Он смотрел на меня, и в его глазах промелькнуло недоверие, смешанное с… чем-то еще. Он, чью семью вырезали в результате заговора, как никто другой мог понять мотив мести за близких.

— И это все? — спросил он недоверчиво. — Вы развязали войну, которая могла втянуть в себя два великих клана и пошатнуть стабильность в столице… из-за какой-то служанки?

— Иногда, генерал, — я подняла на него глаза, и в них была вся холодная ярость, что я копила все это время, — справедливость для одного маленького человека важнее стабильности, построенной на лжи и воровстве. Но вам, как цепному псу трона, этого, наверное, не понять.

Я бросила ему вызов. Прямой, наглый, самоубийственный. И он его принял. Цзинь Вэй не рассердился. Он снова усмехнулся. Но на этот раз по-другому.

— Возможно, — сказал он, выпрямляясь. — А возможно, вы гораздо опаснее, чем я думал.

Он положил волос на стол.

— Считайте это моим предупреждением. Я знаю, что это были вы. И я буду следить за вами. И если ваша следующая инициатива будет угрожать империи… я вас уничтожу. Не сомневайтесь.

Цзинь Вэй развернулся и вышел, оставив меня одну в тишине кабинета, с уликой, которая могла отправить меня на плаху.