Тяжелые шелковые пологи кровати скрывали любовников от прохладного ночного сквозняка. Воздух в спальне Ширин был густым от запаха мускуса, пота и сладких благовоний.

Кушанский наследный принц Канишка, молодой и горячий, двигался на ней с неистовой, почти звериной энергией юности. Он был красив, силен и абсолютно неопытен в тонком искусстве любви. Ширин даже не была близка к разрядке, но ей это было и не нужно. Ее тело работало как безупречный инструмент. В нужный момент она выгнулась дугой, впилась короткими ногтями в его мускулистую спину и издала долгий, хриплый, прерывистый стон, идеально сымитировав оргазм. Принц, почувствовав ее «страсть», с победным рыком кончил сам, тяжело навалившись на нее.

Спустя полчаса он уже крепко спал, уткнувшись лицом в ее плечо. На его губах блуждала глупая, счастливая улыбка юноши, искренне уверенного, что он не только покорил экзотическую принцессу, но и заставил ее влюбиться.

Ширин лежала без сна, глядя в расписной потолок. Ее лицо оставалось холодным и сосредоточенным.

Она играла с огнем, и прекрасно это понимала. Никто не знал, как отреагирует старый император Васудева, если узнает, что парфянская беженка греет постель его наследника. Уж точно не обрадуется. Ширин не хотела быть неблагодарной: Васудева сдержал слово. Она жила в роскоши, в полной безопасности, окруженная слугами.

Но она не могла просто забыть о Парфии. Каждую ночь, закрывая глаза, она видела кирпичные стены Ктесифона и римские легионы, топчущие ее землю. Она хотела вернуться туда — не пленницей, а победительницей. Освободительницей. А для этого ей нужны были кушанские войска. Тяжелая кавалерия, боевые слоны, лучники.

Спящий юноша в ее постели был ключом к этой армии. Прекрасной, но хрупкой возможностью. Ширин должна была всё тщательно рассчитать, чтобы привязать его к себе намертво, но при этом не спровоцировать гнев его отца раньше времени.

Утром принц проснулся в панике. Он вскочил с кровати, путаясь в шелковых простынях, и начал лихорадочно одеваться.

— О боги, я чуть не забыл! — бормотал он, натягивая сапоги. — Сегодня же прибывают важные гости! Отец снимет с меня голову, если я опоздаю на церемонию.

Ширин сидела перед большим бронзовым зеркалом совершенно обнаженная. Она медленно, грациозно проводила гребнем по своим густым черным волосам — примитивная, но безотказная женская уловка, призванная приковать взгляд мужчины.

— Какие еще гости? — небрежно поинтересовалась она, глядя на отражение принца. — Очередные послы из Индии?

Принц замер, завороженно глядя на изгиб ее спины, затем с трудом оторвал взгляд.

— А ты разве не знала? Римские послы. Отец сказал, что ты тоже приглашена. Он хочет, чтобы ты непременно присутствовала на приеме.

Рука Ширин с гребнем замерла в воздухе. Римляне. Она тут же всё поняла. Старый лис Васудева использовал ее. Он хотел выставить ее напоказ перед послами Альбина. Показать Риму: смотрите, у меня в руках законная наследница престола Аршакидов. Живое знамя, вокруг которого в любой момент может вспыхнуть восстание, если вы, римляне, попробуете перейти Инд.

Что ж. Если старик хочет использовать ее как декорацию в своей дипломатической игре, она готова сыграть эту роль. Но по своим правилам.

После обеда тронный зал кушанского дворца сиял от обилия золота и драгоценных камней. Ширин, облаченная в свои лучшие парфянские царские одежды, с диадемой на голове, стояла на почетном месте, всего на ступень ниже трона императора Васудевы.

Двери распахнулись, и внутрь вошли они.

Римские послы шли уверенно, чеканя шаг, ничуть не робея перед восточной роскошью. Это были не просто дипломаты. Впереди шел Публий Клодий Альбин — наследный Цезарь, сын самого завоевателя, а по правую руку от него шагал молодой, крепко сбитый офицер — Луций Аполлинарий.

Они поприветствовали императора с должным уважением, но без раболепия. Начался традиционный, витиеватый обмен дипломатическими любезностями. Разговор тек на классическом греческом языке — лингва франка Ойкумены, которым здесь в совершенстве владели все: и римские патриции, и кушанские аристократы, и парфянская изгнанница.

Удовлетворенный приветствиями, Васудева пригласил римлян на торжественный ужин.

Вечерний пир поражал воображение. На серебряных блюдах подавали жареных павлинов, мясо горных яков, щедро приправленное жгучими индийскими специями, и экзотические фрукты, привезенные с юга. В кубки текло густое бактрийское вино.

Постепенно, когда обязательные тосты за здоровье правителей были произнесены, разговор перешел в более непринужденное, но опасное русло.

— Скажи мне, юный Цезарь, — Васудева промокнул губы шелковой салфеткой, — каковы дальнейшие планы твоего божественного отца после столь великой и сокрушительной победы? Ваши легионы стоят у наших границ. И многих моих подданных это… заставляет нервничать.

Публий улыбнулся — открыто, обаятельно и совершенно безжалостно.

— О, великий государь, вашим подданным не о чем тревожиться. Наша Империя была велика, богата и правила обширными землями еще до этого похода. Мы не нуждались в новых владениях. Поверьте, мы разгромили и завоевали парфян вовсе не потому, что так уж хотели раздвинуть наши границы на восток.

Он обвел взглядом зал, но его глаза ни разу не задержались на Ширин.

— Мы покарали парфян, потому что нам надоело терпеть, — жестко продолжил Публий. — Их бесконечные предательские нападения на Сирию, их набеги на наши мирные города, их оскорбления и нарушение договоров. Божественный Альбин лишь принес справедливость на острие меча. Поэтому я могу заверить вас: если кушанские воины и дальше будут мирно стеречь границу со своей стороны, ни один римский легионер не пересечет ее. Ибо у Рима не будет для этого ни единого повода.

Ширин слушала эту наглую ложь, и внутри у нее всё закипало. Кровь бросилась ей в лицо. Она не выдержала.

— Лжец! — ее звонкий, полный ярости голос разрезал вежливый гул зала, заставив музыкантов сбиться с ритма.

Она шагнула вперед, забыв о дворцовом этикете.

— Это Парфия терпела ваши бесконечные нападения со времен жадного безумца Красса! — выкрикнула принцесса, указывая пальцем на Публия. — Это вы переходили Евфрат раз за разом! Вы не могли спать спокойно, пока не сожрали наше царство, прикрываясь «справедливостью». И вы не успокоитесь теперь! — она резко повернулась к Васудеве. — Великий государь, тебе не стоит верить ни единому слову этого змеиного отродья!

В зале повисла тяжелая, звенящая тишина.

Но Публий даже не дрогнул. Его улыбка стала лишь шире. Он медленно повернулся к Ширин и учтиво, с легкой иронией поклонился.

— О, принцесса Ширин, я полагаю? — его греческий был безупречен. — Слухи о вашей невероятной красоте достигли нашей ставки в Экбатанах. Как, впрочем, и слухи о вашем уме, смелости и… горячем нраве. Для меня честь видеть последнюю из Аршакидов воочию.

— Сбереги свое елейное красноречие для римских шлюх, Цезарь, — презрительно скривила губы Ширин.

Публий ничуть не оскорбился.

— Напрасно вы так враждебны, принцесса, — мягко парировал он. — В конце концов, это ведь мы наказали изменника Ардашира, отомстив за смерть вашего брата. Мы вернули Парфии порядок. И если вы того пожелаете, вы можете вернуться на родину. Я лично гарантирую, что там вы будете в полной безопасности, под великодушным покровительством Императора Альбина.

Ширин презрительно, почти по-волчьи фыркнула.

— В качестве кого? Рабыни, идущей за вашей колесницей на триумфе? Или ручной обезьянки в золотой клетке Ктесифона?

— Боюсь, принцесса, — Публий чуть прищурился, и в его голосе промелькнула сталь, — что ваше нынешнее положение в родных краях вряд ли будет сильно отличаться от вашего положения здесь, при кушанском дворе. Гостья, лишенная власти, всюду остается лишь гостьей.

Это был точный, безжалостный удар в самое больное место. Ширин не нашла, что ответить. Она лишь сжала челюсти и, одарив римлянина взглядом, полным яда, откинулась на спинку своего кресла с презрительной гримасой. Спор был окончен.

Но, тяжело дыша, она краем глаза начала наблюдать за реакцией зала.

Старый император Васудева не проронил ни слова, но Ширин видела, с каким глубоким, расчетливым интересом он следил за этой словесной пикировкой, оценивая силы сторон.

Кушанский принц Канишка, ее недавний любовник, сидел бледный от ярости. Его рука побелела, сжимая рукоять кинжала под столом. Он был готов броситься на римлянина, оскорбившего его женщину, но не смел нарушить законы гостеприимства и волю отца.

И, последнее, но не менее важное: второй посланник, Луций Аполлинарий. В отличие от Публия, он не вступал в разговор. Но Ширин чувствовала его взгляд. Молодой римский полководец смотрел на нее в упор, не скрывая откровенного, плотоядного интереса. В его глазах не было дипломатии — только первобытная жажда завоевателя, увидевшего желанный трофей.

Ей был слишком хорошо знаком этот взгляд.

«Мужчины… — с холодной, циничной усмешкой подумала Ширин, отпивая вино из кубка. — Юные принцы, старые императоры или спесивые римские легаты… В конце концов, все вы одинаковы. И все вы уязвимы».