Меня затянуло в это действо, как в дурной сон, от которого невозможно было проснуться. Служанки наряжали меня в белое платье с таким старанием, будто я и правда шла под венец по любви, а не по принуждению. Ткань была плотной, дорогой, шлейф — длинным, будто удавка на шею. В волосах — жемчуг, а у горла — ком.

Когда меня вывели в коридор, я едва удержалась на ногах. Меня уже ждал высокий незнакомец с суровым лицом. Его роль — быть отцом в этом мерзком свадебном спектакле, точнее, заменить отсутствующего родителя. Сомнительное удовольствие. Он молча подал мне руку. Я не ответила. Просто пошла сама, ненавидя его не меньше, чем Елисея…

Нас встретил зал — огромный, слишком светлый, слишком торжественный. Повсюду белые цветы, ленты, свечи. На фоне вычурных украшений всё казалось гротескным.

Гостями были немногочисленные родственники и соседи. Они улыбались, будто всё происходящее было трогательной сказкой, как будто никто, кроме меня, не чувствовал запаха гнили, исходящего от этих роз…

У алтаря стояли мои дети. Олечка — в воздушном голубом платьице, с лентами в волосах, будто маленькая принцесса из сказки. Только лицо у неё было бледным, и она всё время теребила платочек. А рядом — Алёша. Вышколенный, в костюме, с белоснежным воротничком, но сжатыми кулаками и с выражением такого глухого, сдержанного отчаяния и гнева, что я на миг задержала взгляд. Он смотрел прямо на меня. Не на зал, не на отца, не на гостей — на меня. В его взгляде было столько боли, что я едва не согнулась от ответной в сердце…

Мне хотелось разорвать это платье. Хотелось броситься к Елисею и выцарапать ему глаза, глядя, как он хладнокровно разрушает жизни — мою, детскую, любую, что попалась под руку. Но я не могла. Я в ловушке. Паутина сжалась слишком плотно.

Незнакомец подхватил меня под руку, и мы пошли. Этот путь напоминал дорогу на плаху. Платье тяжелело с каждым шагом, сердце стучало где-то в животе, колени дрожали.

У алтаря уже ждал Елисей. Одет он был, конечно, безупречно: чёрный камзол с серебряной вышивкой, перстень с зелёным камнем на среднем пальце. Волосы приглажены, лицо — сияющее, самодовольное. Он даже чуть склонил голову, будто джентльмен из дешёвого романа.

Я остановилась рядом. Он взял меня за руку. Какое мерзкое ощущение, будто я выхожу замуж за жабу…

Священнослужитель в ярко-голубой хламиде раскрыл книгу. Его голос зазвучал хрипло и нудно. Слова, кажется, были правильные — о долге, единстве, судьбе. Но я не слушала. Голова гудела, мысли путались, перед глазами всё плыло. Где-то сзади перешёптывались:

— Это ж служитель Оракула…

— Не верится, чтобы такие вообще выезжали к людям…

— Наверное, господин хорошо заплатил.

Меня мутило. Я смотрела куда-то мимо, не в силах вырваться из оцепенения. Всё это происходило будто не со мной. Приговорённая, парализованная страхом.

Ради детей. Только ради них!

Голос служителя зазвучал громче:

— Итак, нынче я объявляю вас…

И тут его перебил резкий, властный крик:

— Остановитесь именем князя!

Гости ахнули, кто-то вскрикнул. Я резко обернулась, хотя голова кружилась так сильно, что я едва не упала.

У входа стоял молодой мужчина. Высокий, крепкий, с прямой спиной. На нём — дорогущий камзол, иссиня-чёрный, отороченный серебром. Волосы — длинные, тёмные, распущенные по плечам. На гладко выбритом, мужественном лице — суровость.

— В чём дело?! — рявкнул Елисей. — Солдаты! Схватить нарушителя!

Воины, стоящие у стены, бросились вперёд, но мужчина даже не шелохнулся. Он достал что-то из-за пазухи и вскинул руку, держа перед собой предмет, переливающийся во свете свечей.

— Это личная печать князя Яромира, — произнёс он громко. — Именем князя, прекратите церемонию!

Зал будто застыл. Все взгляды устремились к нему. Солдаты замерли, отшатнулись. Даже служитель Оракула приподнял брови и с сомнением посмотрел на Елисея.

— Он действительно от князя… — прошептал кто-то из гостей. — Да, это княжеская печать. Без сомнений.

Секунды тянулись как вечность. Я стояла в центре, не дыша. Кажется, незнакомец смотрел именно на меня — прямо и спокойно. В его взгляде не было страха. И в первый раз за многие дни в моей душе воскресла надежда…

Служитель Оракула, наконец, закрыл книгу и произнёс тихо, но чётко:

— Церемония… откладывается. До разбирательства.

И в этот миг поняла: я ещё не проиграла.

* * *

— Это значок офицера личного княжеского отряда! — кто-то за моей спиной судорожно втянул носом воздух.

— Он из гвардии Яромира… — зашепталось кругом всё громче и напряжённее.

Шёпот разрастался, как пожар в сухом лесу, мгновенно охватывая зал. Даже стоящие ближе к алтарю начали пятиться, вытягивать шеи, переглядываться с тревогой. Только я всё ещё не могла сдвинуться с места. В голове шумело, пульс отдавался в горле.

Елисей побледнел до цвета извести. Ни высокомерия, ни холодной ухмылки больше не наблюдалось. Только застывшая ярость, стиснутая челюсть и бешеные глаза.

— Убирайся, — процедил он сквозь зубы, обращаясь к незнакомцу. — Ты опоздал… Валентин!

Моё сердце дрогнуло. Мир качнулся.

Валентин???

Я ошеломлённо перевела взгляд на незнакомца. Его тоже звали… Валентином? Это какое-то совпадение? Но… разворот плеч, высокий рост, густые волосы, свободно рассыпанные по плечам…

Господи. Это ОН!!!

Только… одет иначе, по-другому держится, и лицо гладко выбрито — не узнать. Но это точно он. Валентин! Мой Валентин…

У меня подогнулись ноги, всё поплыло перед глазами, я едва не осела на пол, но неожиданно хрупкие руки поддержали меня.

Алеша!

Сын удержал меня за локоть, не дал упасть. Его лицо светилось радостью, а в голосе дрожал едва сдерживаемый восторг:

— Валентин вернулся! Он нас спасёт, мама!

Я не ответила. Не могла. Горло сжалось, дыхание стало прерывистым. Мне казалось, я сплю. Сейчас проснусь, и всё исчезнет.

Валентин направился к нам. Его шаги были широкими, уверенными, как у человека, за которым стоял закон. Его камзол был дорог и строг, на боку сверкал эфес меча, на груди болталась та самая княжеская печать, которую он только что повесил на шею, как медальон.

Я жадно вглядывалась в лицо — без бороды он был значительно моложе и еще красивее.

Остановился и повернул лицо ко мне. Его взгляд мгновенно потеплел, наполнился знакомыми искорками. Лицо осталось бесстрастным, но глаза сказали мне о многом — о его надежде, любви и боли…

Потом он снова посмотрел на Елисея.

— Вас обвиняют в сокрытии налогов, — чётко и громко сказал он, — и князь Яромир лично приказал немедленно доставить вас в Министерство дознавателей.

В зале воцарилась гробовая тишина. Елисей едва не задохнулся от возмущения.

— Я поеду куда угодно, когда церемония будет завершена! — прошипел он. — Это — дело семейное!

— Нет, — жёстко прервал его Валентин. — Похоже, ваша невеста не горит желанием выходить за вас замуж, — он повернулся ко мне и властно добавил: — Правда, Анастасия Семёновна?

Я лихорадочно закивала:

— Да! Меня заставляют насильно! — выкрикнула так громко, чтобы каждый в зале услышал. — Это всё против моей воли!

Люди зашумели, зашептались. Елисей посмотрел на меня дико убийственным взглядом. Кажется, он сейчас перегрыз бы мне горло, если б мог.

— Анастасия уже моя жена! — рявкнул он в ярости. — Мы лишь проводим церемонию перед Оракулом, чтобы…

— Хватит лгать, — перебил Валентин с отвращением. Он даже не повысил голос, но все разом замолчали. — Вы в разводе. У вас нет ни морального, ни юридического права снова принуждать эту женщину к браку!

Он сделал шаг ближе к алтарю.

— Более того… на вас заведено дело о причинении намеренного вреда несовершеннолетним. Поэтому дети Анастасии должны быть немедленно изъяты из-под вашей опеки!

Я вздрогнула. Алёша крепче сжал мою руку. За моей спиной судорожно выдохнула Олечка.

Валентин продолжил:

— Князь Яромир предоставляет Анастасии Семёновне одно из своих поместий для временного проживания. До окончания разбирательств она будет находиться под защитой личной княжеской гвардии.

Это был конец. Конец преступлению Елисея…