Когда мне было особенно тяжело, я научилась побеждать уныние одной верной мыслью: кому-то в мире хуже, чем мне.

Казалось бы, что тут особенного? Но… помогало.

Когда смотришь на свои обстоятельства с высоты прежнего благополучия или, что ещё хуже, сравниваешь себя с кем-то, у кого всё лучше, становится так больно и обидно, что хоть плачь.

У соседки, вон, здоровье отменное, а я? Почему я такая больная?

Или, вот, у кумы денег куры не клюют, а у меня ни копейки лишней. Что за несправедливость?!

И хочется грызть ногти от досады.

Ну а если посмотреть на кого-то другого?

В Китае, например, до сих пор есть неграмотные люди, которые вынуждены питаться рисом и шкурами животных, чтобы выжить. Чего там только не едят! Кузнечиков, червей, траву… Потому что жизнь скрутила — мама, не горюй.

По сравнению с ними у меня рай, если есть жильё и немного нормальной еды на столе.

Или вот Индия. Сколько там нищих, у которых даже одежды нет!

По сравнению с ними мой шкаф, набитый секонд-хэндом, — это просто королевский гардероб.

Я уже об Африке молчу…

Так зачем же сравнивать себя с кем-то и огорчаться?

Нужно сравнивать так, чтобы радоваться.

Об этом я думала ночью, лёжа на жёсткой кровати, хотя мне давно уже стоило заснуть.

Но мысли лезли в голову, как тараканы.

(К счастью, в этой берлоге тараканов нет, и слава Богу!)

Я кое-как застелила матрас оставшимся куском простыни, под голову положила свернутую штору и укрылась одеялом.

Серёжка спал рядом, тёплый, родной. Иногда во сне улыбался.

Малявочка!

Какая у него хорошенькая мордашка!

Солнышко моё!

Я улыбнулась.

Потому что только что сравнила себя не с теми, кто разлёгся в мягкой кровати и имеет в кошельке приличную сумму денег, а с теми, кто сейчас где-то спит под забором, замерзая насмерть.

У меня есть крыша над головой. Есть еда.

Даже драгоценности и красивые платья есть — можно продать, если что.

Если не потяну прачечную, то всегда смогу уйти и пожить где-то в другом месте.

А там уже и малыш подрастёт.

Кстати, я благодарила Бога, что у Серёжки не слишком болел животик.

Колики в этом мире, наверное, попроще, чем в нашем.

Дома сыновья мне спать не давали совсем — изводили и днём, и ночью. И так до трёх месяцев, пока их кишечник не приходил в норму.

А здесь иначе.

Серёжка спит, и я тоже могу спать.

Точнее, должна.

Я повернулась на бок, прижала сына к груди и посмотрела в окно.

Лунный свет медленно полз по каменному полу, серебристый, спокойный.

— Боже, Ты ведь сохранишь нас, правда? — прошептала я одними губами. — Ты ведь наблюдаешь за каждым нашим шагом, не так ли? Хочу увидеть Твою помощь собственными глазами…

Это была, с одной стороны, очень простая молитва.

Но с другой — настолько искренняя, что я тут же почувствовала глубокий мир в душе.

И сладко уснула…

* * *

Помощь Бога я увидела уже буквально утром.

Раздался стук в дверь.

Я как раз закончила пеленать Серёжку, поэтому осторожно уложила его на койку и подошла к выходу.

— Кто там? — бросила хрипло.

Но ответом была лишь тишина.

Я нахмурилась, потом медленно приоткрыла дверь и… замерла.

На пороге стояла накрытая тряпкой большая корзина.

Я осторожно приподняла ткань и ахнула.

Чего там только не было!

Свежий, ещё тёплый хлеб, сушёное мясо, какие-то овощи, и даже кувшин молока!

Я быстро высунулась в коридор, но он был совершенно пуст.

Может, это не мне?

Кто-то перепутал дверь?

Но тут я заметила записку.

На клочке бумаги красивым каллиграфическим почерком, которому можно было только позавидовать, было написано:

"Полине Сергеевне."

Я замерла.

Значит, точно мне.

Но от кого?

Неужели хозяйка прачечной расщедрилась?

Нет. Она на такое не способна, это точно.

Тогда Дмитрий?

Но зачем? Жалеет? Или чего-то добивается?

Я задумалась, но голод взял своё.

Впрочем, какая разница.

Еде я рада.

Занесла корзинку в комнату, поставила на стол и с наслаждением позавтракала.

Хлеб был мягким, свежим, а молоко — сладким и тёплым.

Боже, как же давно я не ела вот так, спокойно, с удовольствием.

Коротко взглянула на спящего Серёжку.

— Видишь, малыш? Всё не так уж плохо на сегодняшний день… — прошептала я, вспомнив слова из популярной некогда песни.

Надо будет Митьку поблагодарить…

Если мы вообще ещё увидимся.

* * *

Ещё одной отличной новостью оказалось то, что корзина была достаточно большой, чтобы на некоторое время стать кроваткой для Серёжки, пока я буду работать в прачечной.

Я сложила на дно несколько тряпок, сделав подобие мягкой подстилки, и аккуратно уложила малыша. Он немного завозился, но потом снова засопел носиком, уткнувшись в одеяльце.

Взяв корзину в руки, я вышла из комнаты.

Спустившись вниз, я пошла на голоса.

Плеск воды, стук деревянных вёдер о каменный пол, тихий гул женских разговоров — всё это становилось громче по мере того, как я приближалась к основной комнате прачечной.

Вошла.

Внутри было влажно и жарко.

Сквозь окна с мутными стёклами пробивался бледный утренний свет, но в помещении царил полумрак, подсвеченный только несколькими тусклыми масляными лампами.

Огромные кованые тазы с горячей водой стояли вдоль одной стены, в углу громоздились кучи грязного белья. Человек пятнадцать женщин трудились без остановки: кто-то тёр ткань на доске, кто-то полоскал рубахи в деревянных корытах, а кто-то выжимал намокшую материю и вешал сушиться.

Воздух пах мылом, сыростью и чем-то прогорклым.

Стоило мне переступить порог, как все разговоры мгновенно смолкли.

Женщины разом обернулись, уставившись на меня.

Я ощутила на себе дюжину пристальных, оценивающих взглядов.

Кто-то нахмурился, кто-то сузил глаза, а одна пожилая прачка даже цокнула языком.

Я слегка выпрямилась и спокойно сказала:

— Доброе утро. Я новая работница.

Некоторые переглянулись, но никто не ответил.

Только одна женщина, с поджатыми губами и натянутым платком на голове, скрестила руки на груди и громко фыркнула:

— Белоручка пришла работать? — голос её был пропитан презрением. — Чего тебе тут делать? Иди в свои салоны, аристократка!

Несколько женщин нервно хихикнули, кто-то довольно громко бросил соседке:

— Ага, небось в своей жизни и мизинцем не пошевелила, а теперь пришла работать, как будто знает, что означает это слово!

Я напряглась.

Радислава.

Кто ещё мог разболтать, что я аристократка?

Я перевела взгляд на хозяйку, которая стояла у стены, скрестив руки. Она не сказала ни слова. Только смотрела на меня с лёгким прищуром, будто ей было любопытно, что я буду делать дальше.

Вот значит как.

Я чуть крепче прижала корзину с Серёжкой и шагнула вперёд.

— Я пришла работать, а не болтать, — сказала ровно.

Несколько женщин явно опешили.

Но та, что первая подняла шум, только сузила глаза:

— Ах, так? Ну-ну, посмотрим, как долго ты выдержишь.

Радислава наконец отлипла от стены и, ничуть не комментируя ситуацию, просто кивнула в сторону корыта с кипящей водой:

— Набирать воду и полоскать простыни будешь там.

Я молча направилась к месту, чувствуя, как на меня продолжают смотреть.

* * *

Работа оказалась тяжёлой.

Я наклонилась к корыту и едва не закашлялась от пара, поднимавшегося от горячей воды.

Грязное бельё приходилось тереть с такой силой, что к середине дня я уже не чувствовала пальцев. Спина горела от усталости, вены на запястьях вздулись, но я продолжала работать.

Разговаривать со мной никто не спешил, но я чувствовала: за мной наблюдают.

Исподтишка.

Ждали, когда я сдамся.

К вечеру кожа на руках покраснела, а пальцы начали болеть так, что хотелось выть. Но я продолжала.

И когда последнюю простыню выжала и повесила на верёвку, кто-то рядом негромко хмыкнул.

Я повернулась.

Это была пожилая прачка с добрым лицом, вся в мыльной пене.

— Если смочишь руки уксусом перед работой, кожа не так быстро потрескается, — сказала она неожиданно. — А вечером я зайду к тебе и принесу масла. Смажешь им руки…

Я мгновенно расслабилась и слегка улыбнулась.

— Спасибо — проговорила приглушенно. — Это очень любезно с вашей стороны…

Да трудно, но не труднее, чем когда муж бросил меня с маленькими детьми. Смогла тогда смогу и сейчас…