Кто ты, черт возьми, такой и почему ты так хорош?

В конце сентября я еду на Манхэттен вместе с мамой. Она пробудет в студии несколько дней, а я должен встретиться с Тоби, который задержался на несколько недель. Ему понравились песни, которые я ему отправил, так что официально: я записываю альбом с Тоби, мать его, Додсоном. Наша встреча, на которой мы обсудим организационные вопросы, состоится только через два дня, так что я слоняюсь по студии, пока мама надевает свою продюсерскую шляпу.

Она работает с парнем по имени Фрэнки Стивенс, молодым соул — певцом из Филадельфии, чей лейбл попросил маму написать и спродюсировать для него трек.

В аппаратной темно, не считая свечения светодиодных индикаторов. Мама наклоняется вперед, положив одну руку на микшерный пульт, а другой обхватив наушники.

— Так, отмотай на пять секунд назад. — Когда её звукорежиссёр крутит ручку, она говорит: — Нет, прямо перед тем, как он берёт эту ноту.

Мне нравится наблюдать за ней во время работы. Это так круто.

За стеклом Фрэнки терпеливо ждёт, выглядя счастливым просто от того, что он здесь. И конечно, он счастлив. Он на пороге своего большого прорыва. Вся его музыкальная жизнь впереди. Кажется, я сейчас на том же пороге.

Мама качает головой.

— Чёрт. — Она прокручивает запись назад, давая ей поработать несколько секунд. — Да. Кажется, мы поймали эхо от монитора. Нужно перезаписать, чисто.

Вилмер, звукорежиссёр, кивает.

— Понял, Ханна.

Она нажимает на кнопку, чтобы связаться с певцом.

— Фрэнки, нужно перезаписать. Та же энергия, с самого начала. Остальное исправим в сведении, но этот трек мне нужен чистым.

— Так точно, мэм, — говорит Фрэнки в микрофон.

Мама смотрит на меня.

— Тебе, наверное, уже надоело слушать одни и те же четыре строчки снова и снова. В соседней комнате есть пианино, если хочешь поработать.

— Да, наверное, так и сделаю. Сначала возьму кофе. Тебе что — нибудь принести? Вилмер?

— Я бы выпила латте, — говорит мама, а Вилмер просит чёрный кофе.

Перед студией есть кофейня, которую все считают в тысячу раз лучше Starbucks, так что я выхожу на улицу и иду прямо к ней. Пока я жду заказ, звонит Коул, так что я отхожу от очереди, чтобы ответить.

— Ты все еще собираешься заезжать к моей маме перед моим нью — йоркским концертом в ноябре? — спрашивает он. — Потому что она спрашивает, что ты хочешь на ужин.

Тур Коула стартует через шесть недель на Мэдисон — сквер — гарден, а это значит, что я буду в первом ряду, поддерживая друга. Он навещает маму накануне концерта, и, видимо, он так много обо мне ей рассказывает, что она тоже захотела меня видеть.

Я усмехаюсь.

— Мне нужно сделать заказ на ужин за месяц вперед?

— Мама такая. Я просто скажу ей, что ты любишь любое красное мясо, да?

— Идеально. — Я смотрю на кофейню, но мой заказ ещё не готов. — Ты вообще волнуешься перед туром?

— Не — а. Скорее, взволнован. На меня сейчас начнут бросаться женщины всех сортов. Американки. Европейки. Австралийки. Эти австралийки — крутые девчонки, чувак. Они занимаются серфингом и борются с крокодилами.

— Почти уверен, что большинство из них этого не делают, но все равно круто. Когда остановка в Австралии?

— Не раньше зимы. У них, наверное, лето. У меня есть шесть недель здесь, в Штатах, прежде чем я отправлюсь за океан, — говорит он с ужасным британским акцентом. — Сначала Лондон. Ирландия. Потом Европа, а потом Австралия. Этот отрезок будет жестоким.

— Готов?

Коул усмехается.

— Всегда. Ты меня знаешь. Если я перестану двигаться, я сойду с ума.

Я киваю. Я понимаю это. Движение держит призраков на расстоянии.

Бариста выкрикивает мой заказ, так что я быстро прощаюсь и иду за ним. Я запихиваю стаканчики в картонную подставку, когда у тротуара начинается суматоха. Собирается толпа, и я понимаю, что это папарацци, все с нетерпением смотрят на дорогу. Подъезжает чёрный лимузин с полностью тонированными стёклами, за ним второй, потом третий.

Из каждой машины выходят по два здоровяка. По их поведению сразу понятно, что это телохранители. Мама не говорила, что сегодня приедет кто — то из знаменитостей, но это точно кто — то из них. Уровень защиты как у президента.

Я стою в стороне и смотрю, как один из здоровяков открывает заднюю дверь второго лимузина. Мельком замечаю фигуру в капюшоне. Серая толстовка, из — под которой выбиваются длинные каштановые кудри. Большие серьги — кольца, которые почему — то кажутся знакомыми.

Хотя дождя нет, телохранитель раскрывает зонт, и фигура ныряет под него, прежде чем поспешить к главному входу в здание в сопровождении двух других охранников. Папарацци начинают кричать.

— Молли Мэй!

— Молли Мэй!

— Сюда!

Чёрт возьми, это была Молли Мэй?

Я знаю, что она записывала здесь дуэт, который написала мама, но, как я слышал, обычно она работает в своей частной студии в Лос — Анджелесе. Интересно, почему она сегодня здесь.

Я захожу внутрь, прохожу ещё один контроль безопасности, затем отдаю маме и Вилмеру их кофе, прежде чем воспользоваться предложением занять пустую комнату с пианино.

Никогда нельзя ставить напиток на музыкальный инструмент, так что я оставляю свой кофе на подоконнике за спиной и кладу пальцы на клавиши. Я играю песню, от которой Тоби Додсон впал в экстаз, — и, как ни странно, это не «Смотритель маяка». Его любимый трек — «Останови мир», но он рекомендует сделать его акустическим. Только фортепиано, может быть, немного струнных. Мне нравится идея сделать все просто, чтобы не было ощущения, что это студийная запись, но иногда я переживаю, что моего голоса недостаточно, чтобы вытянуть трек без поддержки группы.

Я проигрываю песню, пальцы порхают по клавишам, а голос отчетливо разносится по комнате с идеальной акустикой. Я как раз дохожу до бриджа, когда замечаю какое — то движение в аппаратной. Сквозь стекло я вижу ее.

Мгновение спустя из динамика раздается хриплый голос.

— Кто ты, черт возьми, такой и почему ты так хорош?

Невольно улыбаюсь. И хотя я даже не являюсь ее поклонником, я все равно немного потрясен, когда слезаю с табурета. У меня даже ноги подкашиваются.

Поп — принцесса открывает дверь аппаратной и, покачивая браслетами, с важным видом направляется ко мне. Никто не станет отрицать, что эта женщина просто сногсшибательна: каштановые локоны, большие карие глаза, сексуальная родинка над верхней губой. Эй Джей как — то назвал её «Крошка — ракета», потому что Молли Мэй крошечная. Ростом она не выше полутора метров, но выглядит потрясающе.

На ней короткая юбка и укороченный топ, который подчеркивает ее впечатляющую грудь и пресс. Я бросаю взгляд на ее наряд и спрашиваю:

— А где толстовка и зонт?

— А?

— Я видел, как ты заходила в здание, — объясняю я. — Ты была одета в серую толстовку с капюшоном.

— О, это была не я. — Молли Мэй машет рукой, смеясь. — Это мой двойник. Мы с Антонио зашли через чёрный вход минут за тридцать до этого. Тони — мой телохранитель. — Она кивает в сторону аппаратной, где стоит огромный мужчина с ястребиным взглядом.

Я приподнимаю бровь.

— Он не переживает, что я что — то сделаю, раз мы здесь одни?

— Не — а, тот, кто так красиво поёт, не причинит мне вреда. — Её магнетические глаза скользят по мне. Сверху вниз. — Почему я тебя не знаю? Я должна тебя знать.

— Ну... я никто, — пожимаю я плечами.

— Сильно сомневаюсь. — Несмотря на флиртующие нотки в голосе, взгляд у нее проницательный, сверкающий умом.

Я застигнут врасплох её поведением. На сцене, на её распроданных стадионных шоу, она кажется легкомысленной — даже глупой. Может, это плохое суждение, но такое у меня сложилось впечатление. И она всегда гиперактивна до предела: с бахромой и яркими тенями для век, сапогами на каблуках и дикими танцевальными движениями.

Но сейчас её энергия спокойная. Сдержанная.

— Я Уайатт, — говорю я. — Уайатт Грэхем.

Она оживляется.

— Грэхем? Родственник Ханны?

— Она моя мама.

— Чёрт возьми. Ты понимаешь, что твоя мама — икона?

Когда это говорит другая икона, я невольно улыбаюсь.

— Да, она довольно крутая.

— Она написала дуэт для меня и Стило. Это один из моих любимых треков — из всех, что я пою вживую. Когда он включается, публика сходит с ума. — Молли Мэй кивает в сторону пианино. — Это она написала? Ту песню, которую ты только что играл?

— Нет. Это была оригинальная композиция Уайатта Грэхема.

Она выглядит впечатлённой.

— Ты сам пишешь всё своё дерьмо?

— Да. Я не умею работать в соавторстве. — Я с сожалением вздыхаю. — Но стараюсь.

Это заставляет её усмехнуться.

— Раньше я была такой же. Настаивала, чтобы всё писать самой. Мой первый альбом был полностью моим. Каждый трек. А на втором я буквально плакала, потому что пришлось отдать кредит продюсеру, который изменил одну строчку, и, оказывается, этого достаточно, чтобы он значился в соавторах. На третьем альбоме я отдавала кредиты уже всем, блять, подряд — потому что знаешь, что я поняла?

— Что? — Мне искренне интересен этот разговор.

— Что это самонадеянно — думать, что другим людям нечего мне предложить.

— Я и сам пришел к такому выводу, — признаюсь я. — Я только что провел месяц в Бостоне, позволяя матери указывать мне на все недостатки моей песни.

— Но от этого стало лучше, правда? — Она понимающе наклоняет голову.

— Да, — ворчу я. — Но не говори ей, что я это сказал.

Это вызывает у неё очередной довольный смешок.

— Так кто она?

— Кто — кто?

— Девушка, чья улыбка останавливает мир. О ком песня?

Боль сжимает моё сердце.

— О, просто кто — то, кого я...

Я не могу закончить. Я не знаю как.

Кто — то, кого я когда — то любил? Нет, потому что я всё ещё люблю её каждой клеткой своего существа.

Кто — то, кто когда — то любил меня?

Кто — то, с кем я создал жизнь?

Кто — то, кто не видит со мной будущего?

— Кто — то, кого я когда — то знал, — наконец говорю я.

— Прошедшее время. Мне нравится прошедшее время. — Она наклоняется и касается моей руки. Её ногти покрыты глянцевым чёрным лаком. — Как долго ты будешь в городе?

— Несколько дней. Я встречаюсь со своим новым продюсером.

— С кем? — спрашивает она.

Я неловко пожимаю плечами.

— С Тоби Додсоном.

— Ну охренеть. Тоби тебя взял? Ты записываешь альбом? — Когда я киваю, в её глазах танцует любопытство. — Когда он будет готов?

— Не знаю.

— Сколько треков?

— Не знаю.

Она снова усмехается, а потом ошеломляет меня словами:

— Давай поужинаем, пока я в городе. — Она решительно кивает, как будто это уже решённое дело.

— О. — Я моргаю. — Ладно. Конечно.

— Мой агент возьмёт твой номер.

— Молли Мэй, — прерывает голос. Её телохранитель говорит через микрофон. — Нам пора, девочка. Санчес ждёт тебя.

— Нет, я жду Санчеса, — кричит она в сторону аппаратной. Она поворачивается, чтобы подмигнуть мне. — Никогда не позволяй людям думать, что они контролируют твоё время. Они всегда ждут тебя.

— Запомню.

Пока она выходит из комнаты, я провожаю взглядом её задницу в этой крошечной джинсовой юбке. Чёрт, она симпатичная. И совсем не такая, как я ожидал.

После того как Молли Мэй и её телохранитель исчезают, я внезапно замечаю, что моя мама тоже там, наверху. Я захожу в аппаратную, гадая, сколько из этого она слышала.

— Ты понимаешь, что самая популярная поп — звезда в мире пригласила тебя на ужин? — говорит мама.

Видимо, она слышала всё.

Я пожимаю плечами.

— Думаю, она просто хочет поговорить о моём альбоме.

— О, милый, она не хочет говорить об альбоме. Это был флирт.

Я снова пожимаю плечами.

Мама всматривается в моё лицо.

— Ты говорил с Блейк?

— Тебе не нужно спрашивать меня об этом каждый день. Ответ не меняется. Нет. Она со мной не разговаривает.

Её взгляд смягчается.

— Она просто переживает тяжёлый период.

— Она думает, что я никогда её не любил.

— Дай ей время, — советует мама. — Ей нужно пережить это, смириться с тем, что случилось. Она потеряла ребёнка.

— Я тоже его потерял, — жёстко говорю я. — Но все об этом забывают, не так ли?

Она выглядит ошеломлённой.

— Уайатт...

— Забудь. Всё нормально. — Я иду обратно в студию и возвращаюсь к пианино, игнорируя обеспокоенный взгляд матери через стекло.