Не нужно притворяться

Когда я открываю глаза, мир вокруг кажется медленным и тяжелым, как будто я всплываю со дна глубокого темного озера. Все, что я чувствую, — это растерянность. Яркий свет режет глаза. Рядом тихо пищит монитор. В нос бьет стерильный запах антисептика, а в животе тупо пульсирует.

Последнее, что я помню — мне было плохо. У меня кружилась голова. Я падала. Помню обеспокоенные глаза отца, его руки, подхватившие меня, прежде чем я потеряла сознание. О боже. Он отвёз меня в больницу, потому что я упала в обморок? Он такой драматичный.

Я сглатываю, желая прочистить пересохшее горло, и пытаюсь заговорить. Сначала получается только скрипучий звук, прежде чем я наконец выдавливаю хриплое:

— Пап?

Вокруг меня начинается суматоха. Следующее, что я помню, — это лицо моей матери, бледное и озабоченное. Затем на другой стороне кровати появляется папа с мрачным выражением лица.

— Привет, сладкая горошинка, как ты себя чувствуешь?

— Больно, — говорю я. — Живот болит.

Никто не отвечает.

Я облизываю пересохшие губы.

— Почему я в больнице? Ты перестраховался и привёз меня сюда?

Когда я пытаюсь сесть, мама твёрдо кладет руку мне на плечо, чтобы удержать. — Нет, не двигайся пока, милая. Ты только что перенесла операцию.

— Операцию? Из — за обморока? — растерянно спрашиваю я.

Мой взгляд мечется по комнате, затем фокусируется на собственном теле. Я понимаю, что на пальце у меня что — то вроде пульсоксиметра.

— Я не понимаю, — наконец говорю я.

— У тебя была внематочная беременность, — мягко говорит мама. — Она разорвалась, и началось внутреннее кровотечение.

— Мы перепугались до смерти, — говорит папа.

— Нам так повезло, что мы вовремя тебя привезли. — Ее голос дрожит, и я понимаю, что они оба напуганы.

Я снова пытаюсь пошевелиться, но папа останавливает меня.

— Тебе нужно лежать спокойно. Я позову врача, чтобы она тебя осмотрела, хорошо?

Когда он выбегает за дверь, мама сжимает мою руку.

— Мы так волновались за тебя. И Уайатт тоже. Грэхемы в приёмной. Он хотел быть здесь с тобой, но я подумала, что, может быть, ты захочешь, чтобы мы с папой были первыми, кого ты увидишь после процедуры.

— После процедуры, — слабо повторяю я. — Я не понимаю. То есть я больше не беременна?

Обычно я не такая тупая, и понимаю, что вопрос дурацкий, но в голове туман, и я все еще не могу осознать, что происходит.

— Внематочная беременность... Это значит... эмбрион имплантировался вне матки?

Она кивает.

— В левой фаллопиевой трубе.

— Это были просто спазмы... — Я замолкаю, услышав шаги за дверью.

Входит врач в розовой униформе, за ней — папа. Она быстрыми шагами подходит к кровати.

— Меня зовут доктор Леши. Как вы себя чувствуете, Блейк?

— Растерянно, — признаю я. — Немного мутит.

— Да, это анестезия проходит. — Она осматривает мои зрачки, заставляя следить за ручкой — фонариком, которую достаёт из кармана. — Я уверена, ваши родители уже сказали, но у вас была внематочная беременность. Нам пришлось сделать сальпингостомию — мы восстановили трубу, а не удалили её. Вам повезло. Разрыв был не сильным, и, хотя было внутреннее кровотечение, оно не было обильным.

Она продолжает говорить, объясняя, что сделала разрез в фаллопиевой трубе, чтобы «удалить беременность», и её тон такой клинический и бесстрастный, что мне хочется плакать. Затем она уверяет меня, что им удалось сохранить трубу, и, если рубцевание не будет обширным, естественное зачатие в будущем не должно быть проблемой, так как обе трубы целы.

— Вас выпишут завтра, — заканчивает она с улыбкой.

Как будто это главный вывод из всего этого. Хорошие новости! Нет ребёнка! Теперь идите домой.

Когда она замечает моё выражение лица, её тон смягчается.

— Я понимаю, что вам нужно время, чтобы все осмыслить.

— Я… не понимаю. Я что — то сделала не так или… Переусердствовала? — У меня учащается пульс.

— Вы не сделали ничего плохого, — твёрдо говорит доктор Леши. — К сожалению, иногда это просто случается. Такое бывает примерно в одной из пятидесяти беременностей, и в девяноста процентах случаев это внематочная беременность. Обычно её невозможно обнаружить до первого скрининга. Если бы мы узнали на следующей неделе на УЗИ, могли бы назначить лекарства, чтобы прервать беременность, но из — за разрыва не оставалось выбора, кроме как удалить её хирургически.

Она рассказывает о послеоперационном периоде, говорит, что следует ожидать некоторой болезненности из — за небольшого разреза на животе, но боль должна пройти в течение недели. Мне разрешат вернуться к лёгкой активности через неделю, к более тяжёлой — через месяц. Всё это очень технично, и у меня начинает болеть голова. Пока она продолжает, на глаза наворачиваются слёзы, а руки начинают дрожать.

Я не хочу этого. Я не хочу здесь находиться. Я хочу вернуться к сегодняшнему утру. До этой тупой боли и страха, когда у меня еще было представление о будущем.

Вместо этого я слушаю врача и глупое пиканье монитора. Он должен напоминать мне, что я жива, но все, что он делает, — это напоминает мне, что моего ребенка больше нет.

Эта мысль высвобождает слёзы. Мама мгновенно сжимает мою руку и гладит меня по волосам, а доктор Леши мягко касается моей руки, прежде чем уйти и продолжить обход. Я почти не замечаю, что она ушла. И что она вообще здесь была.

— Я хочу увидеть Уайатта, — выдавливаю я.

— Ты уверена? — спрашивает мама.

— Пожалуйста, может, кто — нибудь сходить за ним?

Папа кивает и выходит из палаты. Его нет всего пять минут, но мне кажется, что прошла целая вечность, прежде чем в дверях появляется Уайатт. При виде него у меня перехватывает дыхание от облегчения. Он прекрасен даже в резком свете больничных ламп. Волосы в полном беспорядке, что говорит о том, что он ерошил их в комнате ожидания.

— Веснушка, — говорит он, его глаза полны беспокойства.

Родители оставляют нас наедине, когда он подходит к кровати. Он обхватывает ладонями мои щеки и внимательно изучает мое лицо.

— Ты в порядке?

— Нет, — шепчу я. — Ребёнка больше нет. — Моё горло сжимается. — Ну, технически, ребёнка никогда и не было. У него не было шансов выжить.

— Я знаю. Врач нам объяснила. — Он гладит меня по щеке, его большой палец скользит по скуле, и из моих глаз вырываются слезы. — Эй, все в порядке. С тобой все будет хорошо.

Теперь я плачу навзрыд. Доктор Леши говорила что — то о гормонах и о том, что у меня всё ещё высокий уровень ХГЧ в крови. Видимо, его нужно будет контролировать, пока он не упадёт до нуля, чтобы убедиться, что не осталось никаких «тканей». Я еще как минимум несколько недель буду вести себя как истеричка из — за гормонов, а может, и дольше. Потрясающе.

— О, детка, пожалуйста, не плачь.

Уайатт садится на кровать и с бесконечной нежностью обнимает меня. Я чувствую боль в боку, но мне все равно. Прижимаюсь лицом к груди Уайатта, вдыхая его знакомый пряный аромат, наполняя им лёгкие, чтобы больше не чувствовать этот ужасный антисептик.

— Мне так жаль, что это случилось, — шепчет он мне в волосы. — Я знаю, что ты расстроена. Но ты молода, здорова, и врач сказал, что у тебя сохранились обе трубы...

— Я хотела этого.

Он удивленно замирает.

Я поднимаю голову, вытирая слёзы.

— Я даже не осознавала, как сильно этого хотела, пока не поняла, что все кончено.

— Думаю... может, я тоже этого хотел, — говорит Уайатт, и почему — то это вызывает у меня вспышку гнева.

— Хватит врать.

Он ошеломлён.

— Я не вру.

Я отворачиваюсь, внезапно не в силах смотреть на него. Каждый вдох дается мне с таким трудом, будто я проталкиваю через легкие битое стекло. Гнев вспыхнул ни с того ни с сего, и я чувствую себя ничтожной и смущенной, но в то же время не могу его остановить.

— Пожалуйста, посмотри на меня, — мягко говорит он.

Но я не могу. Не знаю почему. Знаю только, что в голове звучит циничный голос, который твердит, что горе, которое я вижу в его глазах, ненастоящее. Это фальшь. На самом деле он испытывает облегчение.

— Всё нормально, Уайатт, — бормочу я. — Не нужно притворяться.

Он берет меня за подбородок и мягко поворачивает к себе. От шока и боли на его лице меня охватывает чувство вины, но страх уже завладел мной, свернувшись в груди, как удав.

— Ты не хотел этого, — говорю я. — Не по — настоящему. Нормально — признать это.

— Это неправда. Никто из нас даже не знал, чего хочет. Мы согласились решить после сканирования.

Я обнимаю себя за плечи и впиваюсь ногтями в кожу, пытаясь успокоиться.

— Всё нормально, — повторяю я. — Ты притворялся, что тебя это устраивает, ради меня, и я ценю это, но...

— Перестань так говорить, — прерывает он, и его голос срывается. — Я не притворялся.

Ему должно стать легче дышать — теперь на нём не лежит бремя ответственности за ребёнка. Я не дура. Любой мужчина почувствовал бы облегчение, особенно тот, у кого всю жизнь были проблемы с обязательствами.

— Меня устраивали оба варианта, — мягко говорит Уайатт. — Обещаю.

Я сдерживаю рыдания.

— Ты говоришь это, потому что мне сейчас нужно это услышать.

Его глаза ищут мои. Я чувствую его разочарование, его панику. Он вырывает мою руку из мёртвой хватки и крепко сжимает.

— Я знаю, что ты делаешь, и понимаю почему, но, пожалуйста, не отталкивай меня. Я здесь, с тобой. Всегда.

Я отдергиваю руку.

— Можешь сходить за моей мамой?

Уайатт вздрагивает, будто я его ударила.

— Я не оставлю тебя.

— Пожалуйста. — Я отворачиваюсь от него, слезы заливают подушку. — Я просто хочу к маме.