Роман «Руссофобка и фунгофил» был впервые издан на русском языке в Лондоне в 1986 году, благодаря инициативе друзей, под шапкой издательства «Русская рулетка». Это была наша домашняя антреприза в складчину – с Игорем Померанцевым, Александром Моисеевичем Пятигорским, Севой Новгородцевым и Машей Слоним. Собственно, Маша Слоним и была движущей силой и единственным реальным работником издательства – она, с опытом работы в американском «Ардисе», единолично делала набор и верстку. Это был самиздат в тамиздате – первое русское издательство в Лондоне со времен Герцена. Тираж моего романа – третьей книги нашего издательства – печатался в типографии парижского «Синтаксиса», у диссидентов третьей волны – Марии Розановой и Андрея Синявского. Пять лет спустя появилось и московское издание романа – очень плохая ксерокопия лондонского набора со всеми опечатками, на очень плохой бумаге. Это была пиратская публикация неким издательством РУССЛИТ тиражом – по слухам – в 100 тысяч экземпляров. Мне сообщили, что весь тираж был тут же распродан (я не получил ни копейки) и книга исчезла в перестроечном хаосе. Рецензенты трех волн эмиграции и московские критики не слишком вникали в разницу между героиней-руссофобкой с ее неприятием Ж.-Ж. Руссо и русофобией, которую они приписали моему юродствующему герою-фунгофилу и, заодно, автору.

Трудно было проигнорировать появление на русском языке фарса о ядерной войне, пацифизме и тоталитаризме, о троцкистах и вегетарианцах, изгнанниках и диссидентах – эти темы были тогда у всех на языке, а роман был еще и гротескной комедией любви англичанки и русского. Это был, пожалуй, мой единственный, коммерчески по-настоящему успешный роман.

За перевод тут же взялся Майкл Гленни, легендарный переводчик «Мастера и Маргариты». Любопытно, что Майкл Гленни, как и все лучшие переводчики эпохи холодной войны, учил русский в армии, где проходил службу в военной разведке. Роман был издан в его переводе крупными издательствами Лондона и Нью-Йорка, рецензии были ошеломительными, и почти сразу начались разговоры об экранизации романа британским телевидением. Опять же, вписываясь в дух эпохи, сценарий был заказан Лиан Окин. Драматург, сценарист и радиорежиссер Лиан Окин (Liane Aukin) была к тому времени одной из главных активисток женского пацифистского движения, с их многотысячными протестами против размещения американских ядерных ракет на территории Великобритании. К тому моменту мы стали близкими друзьями: ее воинствующий пацифизм прекрасно уживался с иронией и сатирическим отношением к массовым обсессиям, которыми я, собственно, и был озабочен. Выяснилось, что в этом мире можно сохранять близкие отношения, несмотря на полярно противоположные политические воззрения.

Этот фильм был показан по телевидению Би-би-си в 1993 году. О съемках этого фильма в трех частях с миллионным бюджетом надо было бы написать отдельный трактат. Сцены ужаса и унижения Клио в Москве брежневской эпохи очередей и дефицита, продуктовых распределителей и кухонных дрязг были засняты как фарс с готической подсветкой. Эти сцены казались мне неестественно гротескными. Но тридцать лет спустя этот гиньоль и готика воспринимаются как достоверный документ о восприятии брежневской Москвы глазами иностранки – как притча о духе того времени. В ходе съемок фильма меня поразил один любопытный аспект работы в кино. Для сцены в лесу, где мой герой ищет на рассвете грибы, отдел бутафории и реквизита произвел на свет весь грибной набор – подберезовики, подосиновики, белые и, конечно же, мухоморы, – с прожилками, бахромой, с корявыми ножками и бугорчатыми шляпками такими натуральными, что опытный глаз не отличил бы их на расстоянии от настоящих. После премьеры фильма мне подарили целую корзину этих бутафорских грибов – они даже на ощупь напоминали по фактуре настоящие. Я присутствовал на съемках этих сцен и убедился, что лес был дикий, с полянами, на месте бывшей военной базы, и могу вас уверить, что на каждой полянке, под осинами, дубами и орешником росли кучи настоящих грибов, включая белые. Однако зритель, объяснили мне, настоящий гриб не увидит, зрительский глаз в природу не верит, он верит в образ гриба, то есть – в мастерство кинематографа.

Но и этой искусственности оказалось недостаточно. Натуральный объект не воспринимается глазом кинокамеры естественно – без косметики, без макияжа. Чтобы предмет на экране выглядел естественно, нужна искусственная подсветка. Лишь неестественное выглядит в определенном ракурсе как натуральное. Бутафоры привезли для съемок целую тележку фантастически подлинной имитации грибов из синтетики. Выглядели они под каждым кустом совершенно достоверно (слепки с настоящих), но, опять же, по съемочным соображениям, для подсветки, их пришлось обмазать каким-то лаком, и они стали блестеть так, как могут сиять, как мы знаем, лишь только истинные поганки. Правда в искусстве, вопреки убеждениям Жан-Жака Руссо, достигается порой лишь через лакировку действительности.