Брежнев ещё до XXIV съезда видел, что наша экономика покатилась куда-то не туда. Проводимые Косыгиным реформы забуксовали. Хозрасчёт дал кратковременный эффект, а потом привёл лишь к росту цен.

Самым главным поставщиком Брежневу плохих новостей в экономике был председатель Госплана СССР Николай Байбаков. Один раз он доложил генсеку, что только в ходе переработки у нас до 60 тонн металла уходило в отходы. В другой раз главный плановик сообщил руководителю партии, сколько миллиардов долларов мы теряли на экспорте необработанной древесины. В третий раз он привёл цифры о хранившихся на складах неходовых товарах.

И как можно было вырваться из этого порочного круга? Что могло бы вытащить нашу промышленность из трясины? Байбаков настойчиво советовал Брежневу сделать локомотивом развития советской экономики нефтянку и газодобывающую отрасль. По его мнению, большую часть добытого чёрного золота и голубого топлива следовало направлять на экспорт. Страна бы получила огромный поток валюты, на которую можно было бы закупить за океаном продовольствие, а в Европе – всевозможный ширпотреб.

Но далеко не все в Кремле были согласны с подходом Байбакова. Кто-то увидел в этих планах начало распродажи Сибири Западу. А кто-то полагал, что в случае выбора ставки на экспорт сырья мы сами бы обрекли себя на многолетнее отставание в техническом плане.

Весной 1972 года генсек по сути оказался на распутье: кого слушать, какой путь выбирать? «Брежнев, – записал тогда в свой дневник один из руководителей Международного отдела ЦК Анатолий Черняев, – пригласил Байбакова объясниться. Тот спокойно подошёл к микрофону, едва сдерживая ироническую улыбку. И стал говорить, оперируя на память десятками цифр, подсчётами, сравнениями.

Нам нечем торговать за валюту, сказал он. Только лес и целлюлоза. Этого недостаточно, к тому же продаём с большим убытком для нас. Ехать на продаже золота мы тоже не можем. Да и опасно, бесперспективно в нынешней валютной ситуации.

Американцев, японцев да и других у нас интересует нефть, ещё лучше – газ. Топливный баланс США будет становиться всё напряжённей. Импорт будет расти, причём они предпочитают получать сжиженный газ. И предлагают:

а) построить газопровод из Тюмени до Мурманска, а там – газосжижающий завод, и на корабли;

б) построить газопровод из Вилюя через Якутск в Магадан.

Нам выгоднее последнее. Через семь лет окупится. Всё оборудование для строительства и эксплуатации их.

Если мы откажемся, продолжал Байбаков, мы не сможем даже подступиться к вилюйским запасам в течение по крайней мере 30 лет.

Технически мы в состоянии сами проложить газопровод. Но у нас нет металла ни для труб, ни для машин, ни для оборудования.

Сахалин. Японцы предлагают организовать здесь добычу нефти со дна океана. Но у нас для этого нет установок. Одна, голландская, работает на Каспии».

Существовали ли альтернативы планам Байбакова? Безусловно.

Ещё до съезда влиятельная группа партаппаратчиков настойчиво советовала Брежневу провести пленум ЦК по научно-техническому прогрессу. Она убеждала, что только за счёт внедрения новых научных достижений и постановки дела управления народным хозяйством на научные рельсы можно было резко поднять производительность труда, добиться существенного увеличения объёмов промышленной продукции и одновременно в разы сократить расходы на содержание министерств и ведомств. Но генсек, опасаясь подвохов ортодоксально настроенной части руководства, не рискнул пойти на принятие крутых мер в преддверии XXIV съезда. Он пообещал соратникам вернуться к этой теме после выборов нового состава ЦК и Политбюро.

21 апреля 1971 года, во время рассмотрения планов на ближайшее время, секретарь ЦК Михаил Соломенцев, который курировал тяжёлую промышленность и энергетику, предложил один из очередных пленумов ЦК посвятить исключительно внедрению научных методов в экономике. «У нас, – заявил он, – готовы такие вопросы <к рассмотрению на пленуме ЦК>, как научно-технический прогресс, или можно было бы поставить и обсудить вопрос о строительстве» (РГАНИ, ф. 4, оп. 44, д. 7, л. 126).

Здесь стоило бы добавить, что над вопросами научно-технического прогресса работали сразу несколько высокопрофессиональных групп. Одну концепцию предлагал со своим Институтом мировой экономики академик Николай Иноземцев. Другую разработали учёные, близкие к философу Виктору Афанасьеву (его потом назначили главным редактором журнала «Коммунист»). Свои наработки имели и экономисты из Госплана.

Однако все эти группы не могли меж собой найти общего языка. Некоторые из них усилили давление на Брежнева. И генсек, похоже, растерялся. Он, видимо, не знал, какую концепцию предпочесть. Кроме того, его останавливала возможность из-за этого вопроса раздрая в Политбюро. И созыв пленума по научно-технической революции повис в воздухе. «Помню, – записал в дневнике в начале 1973 года сотрудник Международного отдела ЦК Анатолий Черняев, – как в мае прошлого года, когда готовили речь Брежнева на XV съезде профсоюзов, окрысился на меня Арбатов, когда я настоял перед Цукановым выбросить место, обещавшее ближайший пленум ЦУК посвятить научно-технической революции. Я тогда говорил ему: «Не будет твоего пленума в 1972 году». Теперь похоже, что его не будет и в 1973 г.».

Отчасти свою руку к срыву пленума ЦК по НТР приложил директор академического Института США и Канады Георгий Арбатов. С одной стороны, он ещё с конца 1960-х годов в качестве директора Института США и Канады собирал и анализировал для генсека информацию о новых научно-технических разработках в США, а с другой – пичкал советское руководство ошибочными выводами. Так, в 1972–1974 годах наше руководство, доверяя оценкам Арбатова, в итоге отвергло разработанную кибернетиком Виктором Глушковым автоматизированную систему управления советской экономикой.

Тут что ещё следовало бы отметить? Пока в экспертных кругах спорили, чему отдать предпочтение – внедрению новой системы управления экономикой или увеличению экспорта сырья на Запад, в стране обострились вопросы снабжения населения продовольствием и ширпотребом. 21 февраля 1972 года зав Общим отделом ЦК Константин Черненко сообщил Брежневу: «Косыгин хочет узнать, можно ли вносить вопрос о выделении 100 млн рублей на приобретение ширпотреба, для чего <нужно будет> продать 100 тонн золота» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 330, л. 5). Кстати, тогда же председатель правительства поставил перед генсеком вопрос о дополнительной закупке в Канаде четырёх миллионов тонн пшеницы.

В поисках выходов из создавшегося положения Брежнев провёл в конце февраля 1972 года серию встреч с министрами и учёными. А потом он созвал двухдневное совещание секретарей обкомов партии и председателей облисполкомов российских регионов, посвятив его проблемам животноводства и увеличению производства сахарной свёклы. Присутствовавший на этом совещании первый секретарь Воронежского обкома Виталий Воротников рассказывал: «С докладом выступил Л.И. Брежнев. В работе совещания приняли участие некоторые члены Политбюро, секретари ЦК. Шёл острый и предметный разговор. Леонид Ильич стал, не спрашивая желающих, приглашать на трибуну участников с отчётами по сути дела. Поднял Г. Золотухина (Краснодар), А. Георгиева (Алтай), Ф. Табеева (Татария), В. Конотопа (Московская обл.), А. Коваленко (Оренбург). Потом назвал мою фамилию. (Правда, меня предупредили товарищи из аппарата ЦК, что я в числе тех, кого могут спросить о положении дел с сахарной свёклой. К выступлению готовился. Так оно и вышло.) Опираясь на оценки и выводы академика Мазлумова, повёл речь о семеноводстве, подготовке почвы под посев, уходе за растениями и уборке корней и ботвы. Упирая на то, что на всех этих технологических операциях мы работаем, как пятьдесят лет назад. Нет машин для сегментации многоростковых семян в одноростковые и шлифовки их, нет сеялок точного высева, уход за посевами ведётся вручную, а нагрузка на свекловичницу выросла втрое, что просто физически им не под силу. Уборочные комбайны устарели, переработка свёклы на сахарных заводах должна идти максимум 100 дней, а она с сентября продолжается до апреля, в результате потери – выход сахара снижается с 15 до 3 процентов. Слушали меня внимательно. “Специалист-сахарник” Н.В. Подгорный пытался несколько раз вопросами сбить меня, но я отвечал чётко (не зря слушал Мазлумова). Короче, это испытание выдержал. Потом мои коллеги удивлялись, когда это успел так поднатореть? Я отшучивался. После меня выступления продолжались. Л.И. Брежнев подвёл итоги, поручил подготовить Постановление ЦК и Совмина СССР. Оно вскоре вышло. Реализация принятых решений позволила за 3–4 года резко поднять уровень механизации работ в свекловодстве» (В. Воротников. Кого хранит память. М., 2008. С. 50).

Брежнев надеялся, что остроту продовольственного вопроса могли бы снизить хорошие урожаи 1972 года. Но вмешалась погода. Сильнейшая засуха в европейской части страны поставила крест на всех планах по сборам зерна и овощей. «Жара не спадает, – записал 11 августа 1972 года в свой дневник Анатолий Черняев. – Всё время только 30 градусов. Москва в дыму. Горят ещё и леса».

Тогда же стало ясно, что черноземные районы России и Украина соберут лишь крохи. Что было делать? Брежнев сначала схватился за телефон. «22 августа утром в 7.30, – рассказывал первый секретарь Воронежского обкома Виталий Воротников, – мне позвонил Л.И. Брежнев. Обеспокоен. Спросил, что предпринимаем, чтобы не допустить спада в животноводстве? Я рассказал, что уборку зерновых завершили. Хлебофуражный баланс в ЦК приняли. Урожайность зерновых небывало низкая – 12,8 ц/га, сдадим государству около 300 тыс. тн. вместо 930 по плану. Так условились в ЦК. Зимовка будет трудная. Зернофуражом скот и птица обеспечены на 75–80 процентов. Нехватку постараемся покрыть за счёт других кормов и качества их приготовления. Он посетовал на такой неудачный год. Спросил о настроении в народе, ситуации со снабжением продуктами, как обеспечиваем закладку картофеля и овощей на зиму? Я сказал, что с продуктами животноводства проблем не будет, а вот картофелем надо помочь. Обещал, что выделят из Брянска и, возможно, немного картофеля закупят в Польше (так потом и было сделано). Ещё раз повторил: “Трудности этого года не должны сбить страну с пути. Надо мобилизовать предприятия, помочь селу, не допустить сброса поголовья скота. Конечно, продуктивность снизится, но… надо выстоять”. Попрощался и пожелал успеха. Честно скажу, этот разговор как-то вдохновил меня. Вёл беседу Леонид Ильич озабоченно, но спокойно и участливо» (В. Воротников. Кого хранит память. М., 2008. С. 50–51).

Спасти страну – в плане хлебозаготовок – тогда могли прежде всего Западная Сибирь и Казахстан. Вот почему почти сразу после разговора с Воротниковым Брежнев собрался в десятидневную поездку по сибирским регионам и Казахстану. Главной его целью было мобилизовать все силы регионов на хлебозаготовки.

Генсек провёл в Кокчетаве, Барнауле, Красноярске, Новосибирске, Омске и Алма-Ате собрания партактивов и различные пленумы. Местные элиты были изумлены. Генсек выступал без бумажек и очень ярко. Он не скрывал тяжёлого положения в стране и чуть ли не умолял всех активистов немедленно отправиться в поле собирать урожай.

Одним из первых обаянию Брежнева поддался первый секретарь Алтайского крайкома КПСС Александр Георгиев. Он пообещал выполнить по сбору зерна два годовых плана. Правда, в обмен руководитель Алтая выпросил у генсека разрешение на создание в Барнауле университета и обещание прислать в край пять тысяч человек на строительство коксохимического завода.

Брежнев тоже не остался в долгу. 28 августа он сообщил Суслову в Москву, что на Алтае для уборки урожая не хватало машин, запчастей и людей. «Прошу вас, – обратился генсек к главному партийному идеологу, – поручить тт. Мазурову, Кулакову, Полянскому с Госрезервом рассмотреть этот вопрос» (РГАНИ, ф. 81, оп. 1, д. 224, л. 119).

А вот в Омске Брежнев понимания у местного руководства не нашёл. Выступая перед партактивом области, он сказал, что было бы очень здорово, если б регион собрал 115 миллионов пудов зерна. И тут вышла заминка: первый секретарь обкома Сергей Манякин публично на просьбу генсека никак не отреагировал. Брежнева это сильно задело. Он попробовал при всех надавить на Манякина. А тот вновь от конкретных обещаний уклонился: мол, надо посмотреть, что будет с погодой. Манякин-то был опытным бойцом, он помнил, как в конце 1950-х годов первый секретарь Рязанского обкома Ларионов, чтобы угодить Хрущёву, наобещал с три короба, а потом загубил почти все рязанские сёла и застрелился. В итоге Манякин промолвил, что Омская область постарается сдать государству всего лишь 100–105 миллионов пудов. Брежнева это покоробило. Получалось, что региональный руководитель на публичном мероприятии его ослушался и принародно отказался принять спущенные ему генсеком обязательства.

Но в целом поездка Брежнева в Сибирь и Казахстан дала свои плоды. Эти регионы частично помогли решить проблемы, вызванные в 1972 году сильнейшей засухой в европейской части страны.

Отчасти спасла тогда нашу экономику и изменившаяся конъюнктура на мировых рынках. На Западе пошли в рост цены на энергоносители. У нас появились валютные резервы. Эти резервы даже обеспечили небольшой рост в некоторых отраслях промышленности.

Впрочем, Брежнев не обольщался. Выступая 10 декабря 1973 года на очередном пленуме ЦК, он признал шаткость положения.

Спустя неделю после пленума, 17 декабря, Черняев записал в дневнике:

«Я был на первом дне пленума. Тогда выступал Брежнев. Ощущение у меня какое-то неопределённо тяжёлое. С одной стороны, нутром чувствуешь – выдюжим. А с другой – гложет бесперспективность происходящего.

Год был вроде бы удачным – вместо 5,8 % прироста 7,8 %. Но, может быть, именно поэтому труднее мириться с положением. План не выполнен по энергетике, металлу, химии, лёгкой промышленности и т. д. на 74 г. намечен предельно напряжённый план, иначе горит пятилетка: за три её года прирост 44 млрд рублей из 103 млрд, запланированных на всю пятилетку. Значит, за оставшиеся два года надо дать 59 млрд рублей.

Брежнев “по-сталински” поставил вопрос: либо мы должны идти к народу и сказать – извините, мол, не получается, либо мобилизовать все силы, кровь из носу, но добиться выполнения плана. Большевики всегда избирали второй путь.

Видимо, действительно другого пути нет. Первый вариант – это крах, а замены режиму нет, и нет условий для эффективной замены без страшнейшей национальной катастрофы.

Но второй, большевистский, путь – это путь штурмовщины. Но в изменившихся у нас социальных условиях этот метод психологически отторгается народом. Сам Брежнев сказал Арбатову: “Все успехи этого года были за счёт политических средств (использование студентов, армии, горожан на уборке). Налаженного, действующего автоматически механизма у нас нет, и опять будем нажимать на соцсоревнование, награды, ордена и т. п.”.

Обеспокоенные кризисными явлениями в экономике и прежде всего наметившейся фондоотдачей в промышленности, директора ряда экономических институтов – Николай Федоренко, Абел Аганбегян, Олег Богомолов и Евгений Капустин – 11 марта 1974 года подали Брежневу записку на 13 страницах о том, как если не изменить, то хотя бы усовершенствовать систему управления народным хозяйством. Они напомнили генсеку, что на Совмин СССР замыкались 102 министерства и ведомства, не соподчинённых друг с другом. Академики предложили: усовершенствовать структуру аппарата правительства, подчинить Госплану ряд общегосударственных ведомств, значительно расширить права министерств, а также укрупнить территориальное деление РСФСР (объединить группы областей в крупные края). Но генсек на это по разным причинам не пошёл.

В тот момент в аппаратных играх стала побеждать так называемая партия сырьевиков, которая воспользовалась новой мировой конъюнктурой, ведь в это время на мировых рынках резко полезли вверх цены на энергоносители, и прежде всего – на нефть и газ. А у нас запасов чёрного золота и голубого топлива оказалось с лихвой.

24 марта 1974 года Брежнев дал руководителю своего личного секретариата Георгию Цуканову указание: «Связаться с т. Щербиной [новым министром строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности СССР. – В.О.] и геологами. Какие последние данные о запасах нефти и газа в Сибири? Что дополнительно открыто к прежним цифрам?» (РГАНИ, ф. 80, оп 1, д. 317, л. 46).

Щербина доложил: «Прогнозные запасы нефти – 39 млрд т, газа – 53 трилл. м³».

Другими словами, недостатка в запасах не было. Оставалось разумно воспользоваться такими богатствами. Но тут многие вопросы упёрлись в отсутствие у нас передовых технологий и в нашу бесхозяйственность.

Вот только один пример. У нас ежегодно в факелах сжигались тонны попутного газа. Куда это годилось? Надо было срочно строить свой нефтехимический комплекс. Для этого уже подобрали и подходящую площадку: в районе Тобольска. Но финансисты и плановики затянули вопросы с деньгами и фондами.

Повторю: с начала 1970-х годов спасал советскую экономику в основном экспорт нефти и газа. Благо отбоя от зарубежных заказчиков не было. 29 августа 1974 года секретарь ЦК Владимир Долгих доложил Брежневу, что к 1980 году мировое потребление энергоресурсов достигнет 10–11 миллиардов тонн условного топлива, а у нас к тому времени увеличение нефти и газового конденсата составит 15 процентов мировой добычи. Однако уклон в сырьевую направленность советской экономики к весомым успехам в народном хозяйстве не привёл.

А что, лучше складывалась ситуация в сельском хозяйстве? Нет. 2 августа 1974 года Брежнев направил одному из своих соратников, члену Политбюро Андрею Кириленко, тревожную записку с рядом конкретных поручений. Он писал:

«Андрей Павлович!

Из сообщений, которые я получаю из ЦК, а также из моих разговоров с обкомами партии можно сделать вывод, что положение с уборкой урожая, с самим урожаем и, главное, с заготовками хлеба по разным причинам усложняется. Мы приняли известное решение, поручили тт. Кулакову, Полянскому, Нуриеву и Золотухину в оперативном порядке ежедневно заниматься всеми этими вопросами и информировать об этом ЦК. Такой порядок необходимо сохранить на будущее.

Однако принятых мер недостаточно. Положение в ряде областей Востока (Омск, Новосибирск, Красноярск, Челябинск, Алтай и некоторые другие области) оказалось очень трудным. Даже хорошие урожаи в центральных областях РСФСР тоже находятся под сомнением ввиду весьма неблагоприятных погодных условий.

Я считал бы сейчас целесообразным:

1. Поручить тт. Кулакову, Полянскому, Нуриеву, Байбакову (или одному из его заместителей), Золотухину, Васильеву Н.Ф. в Центральном Комитете рассмотреть положение в ряде областей, в первую очередь восточных, и других (по их усмотрению). Главной целью этого вопроса я имею в виду не нажим на области в интересах увеличения заготовок (так как это практически невозможно), а рассмотрение вопроса, что будет с семенами в этих областях и, главное, с животноводством. Нельзя допустить, чтобы получилось так, что мы, не закончив ещё хлебозаготовки, будем вынуждены выдавать ссуды на питание колхозникам и на семена областям, оказавшимся в неблагоприятных условиях.

Если не удастся решить проблему путём мобилизации внутри областных ресурсов, то в ходе работы такой комиссии можно рассмотреть вопрос о том, как смягчить последствия недобора урожая.

2. Очевидно, сейчас и не позже надо рассмотреть вопрос о животноводстве в направлении возможного, несколько большего, увеличения планов сдачи государству мяса в неурожайных областях и краях. При этом сохранить, конечно, маточное поголовье и уменьшить планы республикам, областям и краям, у которых с кормами более или менее благополучно.

Моё предложение прошу рассмотреть. Если необходимо, то соответствующим образом оформить. В предварительном порядке я тов. Кулакову об этом уже сказал» (РГАНИ, ф. 80, оп. 1, д. 317, лл. 52–53).

Но какие-то разовые указания, пусть они исходили даже от генсека, кардинально решить проблемы советской экономики не могли. Ситуация, повторю, была аховая. «Положение, – писал в своём дневнике Черняев, – печальное. ‹…› Например, в Перми (большой город с военной промышленностью) мясо дают по талонам один раз в неделю – в пятницу, и уже не в магазинах, а распределяют по предприятиям».

Чтобы и страну накормить, и произвести самую современную технику, нужен был комплекс хорошо продуманных и просчитанных мер. Стране требовались программы конкретных действий.

Брежнев всё это отлично понимал, поэтому он вскоре по возвращении из крымского отпуска в Москву в начале осени 1974 года дал руководителю своего секретариата Георгию Цуканову распоряжение сформировать рабочую группу и подготовить для ближайшего пленума ЦК программный доклад. Цуканов по привычке включил в эту группу двух директоров академических институтов – Георгия Арбатова и Николая Иноземцева, зампреда Госкомитета по труду экономиста Бориса Сухаревского и ещё несколько человек. Черняев рассказывал: «Подготовлено было 42 страницы “красивого” текста на основе изучения вороха разных закрытых материалов. Впрочем, сами же писари пришли к выводу, что ничего нового по сравнению с декабрьским пленумом прошлого года не придумали. Бовин предложил примерно наказать двух министров и тут же заявить об их отстранении. Идея не прошла. Не прошёл вообще этот большой текст. Велено было свести к пяти-восьми страницам. Суть, думаю, можно свести к фактам, которые привёл Рябов (свердловский секретарь): в 1968 г. заложили трубопрокатный цех в Свердловске, в 1970-м стройку заморозили. В 1974 г. выяснилось, что, несмотря на импорт, труб не хватает. Но, вместо того чтобы разморозить (впрочем, уже заржавевшие с тех пор стройки), заложили новый цех в другом городе».

Но Брежнев взял из заготовок группы Цуканова только то, что посчитал нужным. От идеи же кого-то публично распечь и снять он вообще отказался. И что получилось?

«Брежнева, – отметил в своём дневнике Черняев, – слушали <на декабрьском пленуме> вяло. Все уже привыкли к красивым речам. Знают, что ничего не будет и что даже на закрытом пленуме не осмелятся на какую-нибудь крутую акцию, которая может выглядеть скандально и очернит “новые грандиозные успехи”. Пленум постановил и дальше “руководствоваться выступлениями Брежнева по этому вопросу”».

Ещё до декабрьского пленума ЦК руководство страны стало насаждать новую и не лучшую традицию. С одной стороны, оно прекрасно было осведомлено о реальном состоянии советской экономики. Дела у нас шли всё хуже и хуже. Значит, надо было анализировать причины упадка и вырабатывать какие-то меры для устранения проблем. А с другой – Кремль стал убаюкивать себя и, вместо того чтобы сообщить народу правду о состоянии дел, увлёкся рассылкой поздравлений генсека регионам и предприятиям по случаю выполнения планов и соцобязательств. И в этих новых играх самое деятельное участие приняли члены Политбюро Кириленко, Суслов и Кулаков.

А ведь надо уже было подводить предварительные итоги всей девятой пятилетки и формировать планы на 1976–1980 годы. А что получалось? 24 июня 1975 года Секретариат ЦК констатировал, что на уровень директив XXIV съезда КПСС выходили лишь 9 из 15 союзных республик. «Из 35 промышленных министерств, – доложил замзав Отделом плановых и финансовых органов ЦК Борис Гостев, – задания пятилетнего лана выполняется пока по 12 министерствам» (РГАНИ, ф. 4, оп. 22, д. 1538, л. 3). Секретариат ЦК признал: «Из 50 видов продукции, по которым задания по производству на 1975 год установлены в директивах XXIV съезда КПСС, достигаются запланированного уровня только по 12 видам продукции». И куда это годилось?

А тут ещё погода вновь подсуропила. Лето 1975 года оказалось ещё засушливей, чем лето 1972 года.

Сильно сдавать стал и Брежнев: у него резко ухудшилось здоровье.

Вот на этом фоне и происходила подготовка к XXV партсъезду.

Повторю: фон был неважный. Черняев рассказывал, как осенью 1975 года разные группы влияния разрабатывали программы в надежде навязать сильно сдавшему Брежневу своё видение текущей ситуации и планы на будущее. К слову: самому Черняеву были близки подходы группы Цуканова. «Вчера, – записал Черняев 29 ноября 1975 года в дневнике, – я прочёл речь Брежнева на предстоящем 1 декабря пленуме ЦК. Сочиняла её команда Бовина – Арбатова – Цуканова в Волынском-2. Очень умело и умно всё сделано. По объёмам производства ни одна предшествующая пятилетка не дала таких показателей. Однако 160 млрд рублей – потери в национальном доходе из-за двух неурожайных лет (а в 1975 г. засуха такая, какой не было 100 лет). Будут “трудности” с молоком и мясом. Опасность массового падежа. Возможен новый неурожай в 1976 г. Главное же: “Б” так и не опередила “А” вопреки решениям XXIV съезда. “Не отказались ли мы от этой установки? Нет. Но мы и не научились ещё её обеспечивать”. В качестве примера, что мы “умеем, когда хотим”, приводится Тюмень (весь прирост нефти, газа в стране за счёт Тюмени). Сам говорит: “Не пожалели средств и сил”. Так что как пример не получается. В лёгкую промышленность не дали того, что обещали, даже приблизительно. За её счёт соревнуемся с США в гонке вооружений. И опять на 1976 г. закладывается рост “Б” только на 2,7 %!»

Это-то и смущало Черняева. Мы к середине 1970-х годов научились находить средства на разработку и даже на производство некоторых видов новой техники. Скажем, наши конструкторы создали мощные тракторы К-700 и Т-150. Но в министерствах и ведомствах ничего не делали для того, чтобы наладить массовый выпуск этих тракторов и организовать последующее сервисное обслуживание новой техники. У нас вбухивали миллионы в сбор хлопка, но годами не выделялись деньги на обновление текстильных станков.

Подчеркну: это смущало не одного Черняева. Но никто не знал, как переломить систему, которая никак не хотела перестраиваться под новые запросы сильно изменившегося времени. Все надежды были на очередной съезд партии. Но эти съезды давно превратились в машины для голосований. Конкретные решения принимались в других местах.