Шестого ноября к вечеру отстояв приличную очередь на автовокзале в Краснознаменске я приехал к себе домой в Лучанск. Впереди предстояли праздничные дни от которых я уже отвык в своей первой жизни. Наступала очередная годовщина Великой Октябрьской Социалистической революции. На этот раз шестьдесят пятая. И никто пока не знал, что таких праздничных годовщин осталось меньше десятка. Никто кроме меня и быть может еще и Сомовой (впрочем насчет нее я не был полностью уверен до сих пор).

Родители сидели у телевизора и смотрели праздничное заседание на котором по традиции присутствовал весь синклит Политбюро во главе с дорогим Леонидом Ильичем Брежневым.

Я был на кухне (разогревал себе суп), когда туда зашла мать.

— Что-то Брежнев плохо выглядит. Сидит в президиуме, рот разевает. На пенсию ему пора. Старик, стариком. Скоро уж песок сыпаться из него начнет.

Я ничего не сказал на эти слова матери. А что скажешь? Жить Леониду Ильичу Брежневу оставалось чуть больше трех суток. Но понятно, что никому сказать про это я не мог и естественно, что и не собирался.

Тем не менее, назавтра Брежнев в последний раз в своей жизни забрался на трибуну Мавзолея, чтобы так же в последний раз принять военный парад. Насколько я помнил, сразу после парада Брежнев уедет в Завидово,откуда вернется только девятого числа. Именно девятое ноября станет его последним рабочим днем в Кремле. А утром следующего дня пришедшие будить Брежнева прикрепленные Медведев и Собаченков обнаружат его в спальне уже мертвым. Все их попытки (как и попытки приехавшей позже медицинской бригады) реанимировать Леонида Ильича окажутся безрезультатными. Так 10 ноября 1982 года можно сказать завершилась целая эпоха. Возможно, что и не самая худшая в истории моей страны, но в тоже время подготовившая собой все то, что в дальнейшем произошло с СССР.

Я уже неоднократно задавал себе вопрос, могу ли я человек знающий, что произойдет со страной в самые ближайшие годы, и естественно относящийся к этим грядущим переменам далеко не самым лучшим образом, так спокойно сидеть на месте, ничего не предпринимая, не пытаясь хотя в малой степени попытаться изменить грядущее?

И всякий раз я приходил к одному и тому же выводу.

Не в моих силах, что-либо изменить. Процессы которые в итоге разрушили СССР и сам советский строй, начались не вчера, они настолько мощны, что попытаться моими скромными силами противодействовать им, все равно, что пытаться голыми руками сдержать снежную лавину или обвал в горах. Да и к кому бы я обратился с этим своим знанием? Это только в фантастических книжках про попаданцев ( в сочинительстве которых отметился в свое время в том числе и я) главные герои мигом получали доступ на самый верх в Политбюро, к уху Генсека, сразу все им начинали безоглядно верить и они становились настоящими демиургами истории. Но в реальной жизни подобные вещи естественно были практически не возможны. Да и к кому мне следовало искать доступ? К Андропову, который всего через несколько дней, правда не надолго, придет к власти? Но роль самого Андропова в разрушении СССР и всего того, что за ним последовало оценивалась там в двадцать первом веке весьма неоднозначно. Так, что возможно с Андроповым следовало и погодить. Но если не Андропов тогда кто? Что собственно говоря я знал о подлинных взглядах того или иного советского вождя? И о его роли в том, что вскоре произойдет со страной?

Кроме того если о том, что нас ждет в ближайшие десять лет я худо- бедно еще знал, то, что нам требуется сделать дабы этого не произошло не знал совершенно. Думаю, что никто в стране этого не знал. Тут я был не одинок. Кроме того мне думалось, что решение о скорой ликвидации и страны и строя уже принято и согласовано в тех узких кругах, которые распоряжаются реальной властью и все мои попытки пробиться «наверх», дабы предупредить кого надо (знать бы еще кого надо!) будут пресечены в самом начале и пресечены самым безжалостным образом.

Поэтому подумав, подумав, я решил не замахиваться на свершение великих дел, ограничившись по возможности корректировкой своей судьбы и судьбы людей к которым я был не равнодушен. В общем вмешательство в судьбу Вики Потоцкой и было моей первой акцией такой корректировки. Она закончилась успешно, правда в итоге я получил некоторые не сказать, чтобы приятные проблемы для себя лично. Все это подсказывало мне лишь то, что относится к подобного рода акциям надо очень осторожно и предпринимая их стремиться заранее предвидеть их возможные последствия. В том числе и негативные.

Кроме того оставалась еще и проблема связанная с Аленой Сомовой. Я был почти уверен, что она такая же попаданка как и я. Собственно Алена порой говорила мне это практически открытым текстом. Но вот решиться на последний, прямой и откровенный разговор с ней, разговор который бы расставил все точки над «и», я почему-то никак не мог.

Десятого ноября вечером в общежитии ко мне подошел Пеликан и спросил:

— Слыхал Витек, праздничный концерт ко дню милиции по телевизору не показали? Отменили. Вместо него фильм «Человек с ружьем» пустили. Не случилось чего? Как ты думаешь?

— А что могло случиться?- спросил в свою очередь я.

— Ну не знаю. Может умер кто? Из этих,- и Пеликан указал пальцем в потолок.

Я пожал плечами.

— Знаешь я пока не в курсе. Телеграмма из Кремля задерживается. А случилось, что или не случилось, об этом, в случае чего завтра узнаем. А тебе совет- болтать поменьше. Усек?

Назавтра смутные слухи о смерти Брежнева начали бродить по факультету уже во время большой перемены. А сразу после третьей пары всех студентов собрали в актовом зале. Наш декан профессор Александр Кузьмич Савельев вышел вперед, обвел все нас взглядом и сказал:

— Товарищи! ЦК КПСС и Советское правительство с глубоким прискорбием извещают, что десятого ноября в восемь часов тридцать минут утра скоропостижно скончался Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, товарищ Леонид Ильич Брежнев.

Продолжать свою речь Савельев не смог. Он громко всхлипнул и полез в карман. Достав из него носовой платок он начал вытирать свои вмиг ставшие мокрыми глаза, продолжая при этом все так же всхлипывать.

Я смотрел на своего декана, который не мог справится с подступающими к его горлу рыданиями и вспоминал, что пройдет всего несколько лет и в одном из номеров областного «Красного Знамени» будет опубликована здоровенная статья за его подписью, в которой в духе наступивших новых времен «гласности» и «плюрализма», будет гневно бичеваться застой и его главный прораб незабвенный товарищ Леонид Ильич Брежнев.

— Интересно, как такие люди успевают всегда так во время перестраиваться?- подумал я,- но как бы то ни было, действительно заканчивается целая эпоха. Многие об этом догадываются, но пожалуй почти никто не знает и не понимает, что несет с собой то новое время, которое уже сейчас уже стучится к нам в дверь. В принципе у страны осталось всего несколько более или менее спокойных лет.

Я скосил глаза на сидевшую поблизости Сомову.

— Интересно, а ее мысли созвучны моим или же нет?- подумалось мне.

— Кстати Анохин, -сказала мне Сомова чуть позже,- готовься. Вика уже совсем поправилась и скоро выйдет на занятия.

— Скоро это когда?- поинтересовался я.

— Ну на этой неделе вряд ли, а вот со следующей уже точно. Я хоть дух переведу! А то Виктория Львовна требует от меня непрерывный отчетов о том, что ты делал и каково твое настроение. Я честно говоря уже порядком поду стала от ее расспросов. И главное никуда не скрыться. Если я не иду к Вике в гости, то она достает меня по телефону. Все! Со следующей недели это уже твоя головная боль Анохин! Ты кстати ничего не хочешь ей передать?

— Передай ей привет и пожелание скорейшего выздоровления.- пробурчал я.

Я увидел Потоцкую, впервые за последние три недели, утром шестнадцатого числа. Никаких видимых следов перенесенных травм на ее лице я не заметил. Если они и были, то видимо Вика искусно замаскировала их макияжем.

На перемене Вика подошла ко мне, поздоровалась и сказала:

— Виктор, ты сердишься на меня за то, что мы тогда не попали с тобой в кино? Извини, но ты наверное в курсе того, что произошло со мной?

— Да Вика, я в курсе. В курсе произошедшего с тобой несчастья. Я очень сочувствую тебе. Надеюсь, что все уже позади?

— Знаешь, Виктор, мне было так страшно, когда этот хулиган вдруг напал на меня. Ну там в аллее. Ты знаешь где это. Я шла домой от бабушки и вдруг этот человек как выпрыгнет из темноты! Как ударит меня по лицу! Если бы не ты и не твоя помощь, я даже не знаю, чтобы со мной было!

— Так прекрасно,- подумал я,- Вика продолжает верить в то, что это я отбил ее тогда в аллее от посягательств «хулигана». Надо постараться разубедить ее. Или по крайней мере поколебать эту ее уверенность. И главное, чтобы она поменьше рассказывала об этом налево и направо. А если она действительно умудрилась к тому же влюбится в меня, что называется по уши, как ехидно говорит об этом Алена, то мои дела обстоят совсем не блестяще. Вот только внимания товарищей из компетентных органов мне сейчас не доставало.

Это я подумал. А вслух сказал все же иное:

— Знаешь Виктория, давай поговорим обо всем этом чуть по позже. Скажем после занятий. Можно даже убежать с последней пары. Вот давай убежим с нее и поговорим. Не спеша обсудим все наши проблемы. Хорошо?

— Хорошо. Я согласна. Только не называй меня этим фруктовым именем. Называй меня Вероникой. Я привыкла, чтобы меня называли Вероникой. Даже маму с папой приучила. Ладно?

— Как скажешь. Вероника так Вероника. Ну все давай пока погрызем гранит науки.

После окончания последней пары я вместе с Викой вышел из института.

— А пойдем зайдем в кафе-мороженное,- предложила она мне,- тут недалеко одно только что открылось. Там классно! Я уже с Аленкой один раз там побывала.

— Да вроде сейчас не сезон для мороженного,- ответил ей я, и демонстративно поежился от налетевшего порыва холодного ноябрьского ветра.

— Но там не только мороженное. Там еще и молочные коктейли очень классные! Пошли! Совсем не надолго зайдем.

Мне пришлось согласиться. Когда мы шли по направлению к кафе я спросил Потоцкую:

— А почему ты не любишь свое имя? И хочешь, чтобы тебя называли Вероникой?

— Ну вообще -то Виктория и Вероника это одно и тоже имя. Только одно на латыни, а другое на греческом. А не люблю потому что какое-то оно фруктовое, что ли. Вика — клубника. Не нравится мне это! А крестили меня все равно под именем Вероника. Так, что Вероника я и есть.

— Ты про свое крещение лучше бы помалкивала. А то знаешь как прилететь может. Еще и твоим родителям достанется. Не боишься?

— А!, — Вика на мой взгляд довольно легкомысленно махнула рукой,- не боюсь. Не они же меня крестили. Меня бабушка крестила. Мамина мама. А она уже старенькая и ей ничего за это не будет.

— Судя по твоей фамилии ты у нас польских кровей?

— Дедушка по папиной линии поляк. Да и то вроде только наполовину. Так, что польских кровей во мне всего ничего. По сути одна фамилия только.

В кафе Вика взяла себе порцию мороженного посыпанного шоколадной крошкой, я же ограничился молочным коктейлем.

— Вот, что Вероника, -сказал я ей, распробовав коктейль,- у меня есть серьезный разговор к тебе.

Вика вопросительно посмотрела на меня, а я в свою очередь продолжил:

— Видишь ли некоторое время тому назад, я имел не самый приятный разговор с твоим отцом. Подполковником милиции Потоцким. Это случилось вскоре после того происшествия с тобой. Так вот твой отец открытым текстом обвинил меня в том, что я организовал нападение на тебя, с целью снискать твою симпатию к себе, после того как выступлю в роли твоего спасителя из рук хулигана. Причем твой отец прямо сказал мне, что эту версию озвучила ему именно ты. Это правда?

— Я уже поправила папу,- сказала мне на это Потоцкая,- просто когда все это случилось я ужасно перепугалась. Ну и сказала папе первое, что пришло мне в голову. Я сама была очень удивлена твоим появлением там в аллее. Еще раз хочу поблагодарить тебя за то, что ты отбил меня от этого злодея. Честно говоря я до сих пор боюсь его. Он же не пойман! Мне постоянно кажется, что-то кто-то за мной следит. А папа больше не побеспокоит тебя. Будь уверен!

— Подожди, подожди, а с чего ты решила, что там в этой аллее был именно я?

— Ну как, я же тебя узнала!

— Постой. Это был я, или некто просто похожий на меня? Сколько ты видела этого человека? Секунду, две? И как понимаю в почти полной темноте? Да еще в состоянии сильного испуга? Ты кстати разглядела лицо нападавшего?

— Нет. У него вместо лица было какое-то пятно. Я ничего не успела заметить.

— В-о-о-т! А ты столкнулась с этим «хулиганом» как я понял практически лицом к лицу. И все равно ничего не запомнила и вряд ли при случае сможешь его опознать. По крайней мере уверенно. А сколько ты видела своего неожиданного защитника и спасителя? И как? И в каком состоянии? Может быть ты видела не меня, а кого-то просто очень похожего на меня? А если бы ты с ним столкнулась при дневном освещении, то вполне могло выяснится, что мы не очень то и похожи. Как по твоему может такое быть?

Вика помолчала, подумала, а потом ответила мне, но уже без прежней уверенности в голосе:

— Ну не знаю. Возможно в чем-то ты и прав. Но я все равно и сейчас уверена в своей правоте. Пусть не на все сто, но скажем на семьдесят процентов совершенно точно. Мне только до сих пор не понятно, почему ты отказываешься признаться в том, что помог мне тогда в аллее?

— Хорошо. Как видишь одно твое убеждение, которое казалось тебе совсем неколебимым, я все таки хотя и немного, но смог поколебать. Тогда идем дальше,- я прервался, чтобы сделать глоток коктейля. Посмотрев затем на притихшую Потоцкую я продолжил:

— Смотри сюда. Для того, чтобы оказать тебе действенную и, что самое главное своевременную помощь в ситуации с нападением на тебя, я должен был знать об этом прошествии, заранее, как минимум за несколько часов до его начала. Ты согласна с этим?

— Н-е- е- знаю. Наверное.

— Хорошо. Но если это так, а это должно быть так, а не иначе, то где в таком случае, я мог добыть информацию о готовящемся на тебя нападении?

Вика в ответ не произнесла ни слова. Я подождал ее ответа, не дождался и продолжил:

— Я мог узнать обо всем этом, если бы был знаком с этим хулиганом решившим напасть на тебя, причем он должен был рассказать мне об этом своем намерении заранее. И я зная об этом, не предупредил ни тебя, ни твоего отца, а решил вступить в силовое единоборство с непонятными целями. Вернее цели эти могут быть очень даже понятны. Если предположить, что я специально нанял какого-то гопника, чтобы он напал на тебя. Какие при этом мог преследовать цели лично я? Ну скажем действительно произвести дополнительное впечатление на тебя. Или организовав это нападение попытаться запугать и тебя и твоих родителей для достижения каких -то своих видимо корыстных целей. Так или не так? Поскольку Вика продолжала молчать, то я не прерывал свою речь:

— Вариант с запугиванием я отметаю сразу. Надеюсь, что ты тоже. Ради каких таких целей я рисковал связаться с целым подполковником МВД, который защищая свою семью не оставил бы от меня и мокрого места? Вариант с «понравится» кажется более достоверным, тем более, что его ты озвучила лично своему отцу, после чего я имел с ним не самый приятный разговор. Но если вдуматься, то этот вариант не менее, если не более абсурден чем первый. Во- первых, зачем мне было предпринимать такую рискованную акцию, если учесть, что ты и без того явно с симпатией относишься ко мне? Чтобы ее стало еще больше? Но поверь мне я стараюсь заслужить большую симпатию у девушек и женщин совсем другими методами. Во- вторых, как и в первом варианте, я неизбежно настраивал против себя твоих родителей, а в особенности отца. Скажи зачем мне это надо? Разве я похож на законченного идиота?

— Нет,- Вика замотала головой,- нет Виктор. Я никогда не считала тебя идиотом!

— Спасибо хоть на этом. Но возвращаясь к нашим баранам, тебе не кажется, что в этом случае, если ты права, то мое поведение напрочь лишено любой логики. Оно мало того, что совершенно не логично, оно не сулит мне ничего хорошего, причем во всех аспектах. Видимо поэтому твой отец и не рассматривал твою версию объяснения моего поведения и провел разговор со мной больше для очистки совести. Правда потом ко мне пожаловал твой жених.

— Кто? Что? Какой такой жених? Ты что шутишь? У меня нет никакого жениха!- сказала Вика с совершенно потрясенным видом.

— Ну не знаю. Он представился мне именно так. Заявился ко мне в общежитие и долго пугал меня, обещал посадить, причем надолго, если я не отстану от тебя и все такое прочее. Знаешь подобные беседы и встречи как-то совсем не вдохновляют меня.

— Да кто это был такой? Как его зовут? Как он хотя бы выглядел?

— Молодой. Имени своего не назвал. Представился лейтенантом Дружининым. Видимо служит с твоим отцом.

Вика молчала с потрясенным видом. Она старательно хмурила брови потом рассмеявшись сказала:

— Такой нескладный, чуть постарше тебя, зовут Костей. Он?

— Видимо он. Хотя имени не назвал.

— Не волнуйся. Он никакой не жених мне. Сказать честно я его едва знаю. Видела несколько раз когда заходила на работу к папе, да пару раз встретила на улице. Он пытался поговорить со мной, но у него ничего не вышло. Так мямлит, что-то, краснеет постоянно. По моему он боится нас девочек. Ну какой же он жених? А он сильно угрожал тебе? Хорошо, я скажу об этом папе, он накажет его и больше никто не будет тебя беспокоить.

— Ну это уже твои личные заботы,- продолжил я,- меня они мало касаются. Сама разбирайся с этим Дружининым. Главное не это. Главное то, что из всего вышесказанного мною, следует только один вывод. Тогда в парке ты обозналась. Это был не я. Возможно кто-то похожий на меня и даже очень, но не я. И я понимаю тебя. Ты испытала сильный стресс и немудрено было так ошибиться. Лучше не настаивать на этой своей ошибке дальше. Поверь это никому не нужно, ни мне, ни тебе. А исходя из этого, рассмотрев все обстоятельства я предлагаю остаться нам, как говорят на загнивающем Западе в френд зоне.

— То есть только друзьями? Я правильно тебя поняла? Но Витя, ты мне очень нравишься! Да и я тебе похоже тоже! Ты испугался моего отца? Но он ничего тебе не сделает! Я обещаю тебе!

— Ты мне тоже нравишься. Вернее нравилась, до всей этой истории. И я не боюсь твоего отца. Он же не дурак и понимает всю абсурдность твоих предположений насчет меня. Просто я пообещал ему, что не буду поддерживать с тобой никаких отношений, кроме официальных. А в таких случаях я привык держать свое слово. Если я его нарушу хорошо не кому не будет Поверь мне.

Вика молча смотрела на меня. Затем она закрыла лицо своими ладонями и из-за них донеслось всхлипывание. На секунду мне стало очень жаль ее. Захотелось прижать ее к себе, гладить по голове и говорить разные успокаивающие слова. Все-таки она нравилась мне. Но я сдержал этот свой порыв. Поднялся со стула, попрощался с девушкой (ответа я так и не получил) и вышел из кафе. Оглянувшись на выходе я увидел, что Потоцкая по прежнему неподвижно сидит за столом, закрывая лицо ладонями.

— Одно беспокойство от этих баб, -сказал я себе, и быстрым шагом пошел по улице.