Через два дня нас вызвали в милицию для дачи показаний и опознания преступника.

В коридоре РОВД нас встретил хмурый Потоцкий который сказал нам:

— Честно говоря не дело, а муть какая то. Подельник этого Киселёва ревёт белугой на допросах говорит, что он не причём, что он ничего не знал и даже не предполагал, что его дружок убийство замыслил. Фарцовщик он. На работе так, отсиживает положенные часы, а в основном фарцовкой промышляет. Товар у него увели и он, что бы с заказчиками рассчитаться взял у него взаймы крупную сумму. Но всю ещё не отдал. Ну этот Киселёв и предложил ему скостить долг. Мол Вику, увидел, она ему очень понравилась, а подойти не решился. Ну и помощь попросил. Чушь какая то. Детский сад! Мы его конечно за спекуляцию закроем, но кроме неё нам по сути и предъявить ему нечего. Он утверждает, что дружок его, после того, как Веронику кастетом по голове ударил и с ним хотел так же поступить. И мол только твой приход избавил его от не именуемой смерти. Так, что он не соучастник получается, а едва ли не жертва.

— А Вероника как? Как у неё дела? — спросил я Льва Арнольдовича.

— Ну опасности не посредственной нет, но полежать ей ещё придётся. Как никак ей трепанацию черепа делали. Гематома очень большая была. Ещё бы чуть, чуть и всё! Сейчас вроде всё нормально. Жена отгулов на работе набрала и у Вероники в больнице сидит. Ну ладно, я вам и так, что не положено говорю. Идите в двенадцатый кабинет на опознание.

Первым на опознании был я, затем в кабинет зашла Алёна.

Когда она вышла в коридор я спросил её:

— Ну, как? Опознала?

Алёна в ответ покачала головой.

— Нет. Скорее всего нет. Знаешь он то похож, то не похож. Вроде и есть, что то общее, а вроде и нет. В движениях, в жестах. А лица его я, что в первый, что во второй раз совершенно не разглядела. Вместо лица, какое то мутное пятно было. Словно и не было у него лица, как у обычных людей. Понимаешь о чём я?

— Понимаю. Вот и у меня тоже самое.

— Слушай,- взволнованно зашептала мне Алёна,- это, что получается, ничего не закончилось? И Вику, по прежнему могут убить? Ну если это не он. Значит есть ещё кто то, кто охотится за ней? А этот случай просто совпадение?

— Не знаю. Ничего не могу ответить тебе на это. Знаю только, что во всём этом есть, что то нечистое. Прямо серой за версту несёт.

* * *

Через несколько дней мы втроём ( я, Алёна и Октябрина), посетили Вику в больнице.

Перед этим нам, правда пришлось преодолеть её довольно мощное сопротивление ( которое, она оказывала, так сказать, на расстоянии) поскольку она опять жутко переживала, и не хотела что бы её «увидели в страшном виде». Страдания Вероники усугублялись дополнительно тем прискорбным с её точки зрения фактом, что перед операцией её обрили на лысо ( знала бы она, что всего через сорок лет, причёска «под ноль» будет считаться некоторыми женщинами и девушками последним криком моды, равно как и покрывающие всё тело загадочные узоры татуировки). В общем и меня и Алёну, лысая голова Потоцкой не могла смутить ни в малейшей степени, тем более, что её и не должно было быть видно под плотным слоем бинтов.

Надо отметить ещё и то обстоятельство, что Октябрина, как то быстро и не заметно вошла в нашу кампанию и стала в ней уже совсем своим человеком. Она много рассказывала о своих первых репетициях в качестве вокалистки в рок — группе под руководством Миши Левина ( ей там всё нравилось, по крайней мере пока), кстати мы узнали, что наша новая приятельница оказывается пишет весьма не дурные стихи, и Левин тоже узнав об этом, оказывается даже заказал ей на пробу пару текстов, которые он рассчитывал, превратить затем в полноценные песни исполняемые рок — коллективом под его руководством. В общем Октябрина вроде как нашла себе новое занятие в жизни, которое не должно было превратить её в узницу Казанской специальной психиатрической больницы. О своей бывшей, и такой недавней горячей любви, Виталике Петрове она больше не вспоминала. По крайней мере в слух, и в нашем обществе.

Когда пообщавщись ( правда не долго) с Вероникой мы уже вышли из отделения, Парфёнова сказала мне:

— Знаешь, Виктор, я рассказала о твоём подвиге папе. Он тоже полностью согласен со мной, что ты достоин награды. И очень высокой. Папа сказал, что за то,что ты сделал награждают боевым орденом. Он обещал лично проследить за тем, что бы тебя наградили. Ты не обижаешься на меня, что я так сделала?

— Не обижаюсь,- буркнул я в ответ, а сам не заметно переглянулся с Алёной. Добрая девочка Октябрина, вновь привлекла совершенно не нужное нам обоим, внимание властей предержащих к нашим ( в первую очередь к моей) скромным персонам. Извиняло её только, что она сделала это, конечно из самых наилучших побуждений.

* * *

Через пару дней оказавшись в общежитии я столкнулся в коридоре с Андреем Мостовенко с третьего курса.

Андрей, как и я поступил в институт после службы в армии,и хотя он и учился на курс старше меня, мы время от времени общались с ним ( он кстати был городским, но тем не менее нередко подолгу «зависал» с друзьями в общежитии).

Мы поздоровались друг с другом и Андрей немного помявшись спросил меня:

— Слушай, ты же учишься вместе с Викой Потоцкой? Если я не ошибаюсь.

— Да, учусь. А в чём дело?

— А ты не мог бы познакомить меня с ней? У вас кстати какие отношения? Хорошие?

— Отношения хорошие. Познакомить могу. Что нравится Вика?

— Да. Знаешь деваха по моему первый сорт. Только вот, что то пересечься с ней у меня никак не получается. Хотел было на восьмое марта её попробовать закадрить, ну тогда на танцах у нас в корпусе, но заболел ангиной и попасть не удалось. А с тех пор как то другого случая и не представилось. Поможешь?

— Никаких проблем. Помогу конечно. Только вот не знаю когда. Вика сейчас в больнице.

— То, то я её уже несколько дней в институте не замечаю. А, что с ней?

— С Викой случилась беда. На неё напали, хотели убить. Пробили кастетом голову. Её оперировали, но сейчас вроде всё нормально. Я с Алёной у неё позавчера в больнице был.

— Ничего себе! А кто это сделал? Их поймали?

— Поймали. Но подробностей, извини сообщить не могу. Сам не в курсе. Ведётся следствие. Вику я естественно обо всём этом не расспрашивал. Сам понимаешь почему. Да и пустили нас к ней всего на десять минут. Кстати учти, Вика ужасно переживает, что её перед операцией обстригли на лысо. Так, что не уверен, что смогу познакомить тебя с ней до того, как у неё отрастут волосы. А это сам понимаешь произойдёт не скоро.

— Мне в сущности плевать, что у неё там с волосами. Всё равно они отрастут рано или поздно. В общем я как понял, на тебя можно надеяться.

— Можно, можно. Посодействую. И вот тебе первый совет. Вика не очень любит своё имя. Предпочитает, что бы её называли Вероникой. Хотя в принципе, это одно и тоже. Так, что учти данный факт. Учтёшь? Не забудешь?

— Постараюсь. Конечно учту.

* * *

Дома я рассказал о своём разговоре с Мостовенко, Алёне.

— А, что этот, твой Андрей, надёжный парень? Или так, бабник обычный? Учти, как никак, Вероника у нас, до сих пор девушка! Не хватало ей в довершении всех, свалившихся на неё бед, ещё до кучи нарваться на какого — ни будь Казанову.

— Насколько, я его знаю, вполне себе надёжный. Нет, конечно с женским полом он знаком значительно лучше, нежели Вероника с мужским, но к категории, прямо таки ужасных бабников я его бы не отнёс.

— То есть, бывают бабники ужасные, а бывают не ужасные. Хорошо. Только, будь добр, разъясни мне тёмной, разницу между этими двумя категориями.

— Ох, Сомова, Сомова. Вот сказать тебе ничего просто так нельзя! Сразу твоё ехидство начинается!

— Не обижайся. Просто я очень переживаю за нашу Веронику.

* * *

В последующие дни никакой ясности в деле о покушении на Вику Потоцкую не прибавилось. По крайней мере если судить по отрывочным сведениям которые доходили до меня. Судя по всему, пресловутый Дима, действительно использовался свои приятелем и кредитором, что называется «в тёмную». Сейчас он мечтал только об одном выйти с наименьшими для себя потерями из той ситуации в которой он оказался, почти смирившись с тем, что ему ближайшие пару — тройку лет придется провести «в гостях у хозяина». Но спекуляция это одно, а участие в покушении на убийство дочери подполковника МВД- это всё же несколько другое.

Что же касается пресловутого Володи ( чья фамилия была Киселёв) то естественно, что никакой информации о том, какие показания он даёт на допросах я не получал.

Однако в один из дней я встретился на улице, возле своего дома с Потоцким. Поздоровавшись с ним я поинтересовался как обстоят дела у Вики.

— Поправляется потихоньку. Жена из больницы не выходит, не оплачиваемый отпуск взяла. С лица вся спала. Да, что и говорить. Я вот хожу, хожу, а как подумаю, что ты тогда не поехал бы за ними в Семаково, так сердце замирает. Одна она у нас. Только вот, что, Виктор, я хочу тебе сказать. Комитетские, что то закружили. Очень они заинтересовались делом этого Киселёва. Мы им копии протоколов допросов отправляем. Чую не к добру это. Меня самого, как ты понимаешь к этому делу на пушечный выстрел не подпускают. И старания майора Андреева, нашего куратора, тут не посредственную роль сыграли. Так, что очень советую тебе, принять этот факт во внимание. Ну и поосторожнее быть.

* * *

Прошло ещё примерно с неделю времени. Как то вечером я с Алёной вернулся с прогулки. В прихожей нас встретила Елена Михайловна.

— Только, что звонил Лев Арнольдович. Просил вас немедленно ( она даже подчеркнула это слово) зайти к нему. У него для вас есть какая то важная информация.

* * *

Делать было нечего. Пришлось нам развернутся назад и идти к Потоцким. Благо идти было недалеко. Впрочем погода стояла до того хорошая, что гулять хотелось ещё и ещё.

Тем не менее требовалось идти к Потоцким. Просто так, Лев Арнольдович не стал бы нас вызывать к себе. Его вызов означал только одно, случилось ( или должно было случится), что то очень важное и касающееся непосредственно нас.

Дома Лев Арнольдович был один. Как он сказал, его жена опять уехала в больницу к дочери. Хотя Вика и чувствовала себя уже достаточно хорошо ( никаких серьёзных осложнений после перенесённой ею травмы так и не наступило, пока во всяком случае) Зинаида Аркадьевна старалась проводить с ней почти всё своё свободное время. Надо сказать, что судя по всему Лев Арнольдович был не очень доволен этим. По его мнению и Вика так же начала уставать от постоянного присутствия матери в её палате.

— Но не это главное,- сказал он нам,- тут такие вот дела намечаются. Можно сказать довольно опасные для вас. Киселёв этот первые дни молчал, да борзел только. Мы конечно всю его подноготную за это время подняли. Он местный. Учился в Москве, в МАИ. Три курса окончил. Потом в психушку попал. После вышел, академический отпуск оформил и домой вернулся. К учёбе так и не приступил. Живет неподалеку от нас. Фарцовщик, и не из рядовых. Упакован первый сорт. Секретно сотрудничал с ОБХСС. Сдавал им всякую мелочь, конкурентов, ну они ему за это позволяли чуть больше чем остальным. Но не в этом как говорится суть. Мои коллеги в конце концов поднажали на него, и он потихоньку разговорился. Только по моему начал нести какой то лютый бред. По моему псих он конченый. Хотя вот так на первый взгляд и не скажешь, что псих. В общем, когда он учился в Москве, вступил он то ли в тайный кружок, то ли в какую то секту. Занимались они там черте чем. Говорить противно. Наркотики и разврат всех сортов это так мелочи для них были. Главной задачей для них было трансформация сознания, посредством всякого рода мерзостей. Мол таким способом можно достичь просветления и духовного роста. И по словам этого Киселёва входили в этот самый кружок, в том числе, дети и родственники очень важных людей. Говорил он и сынке одного генерала военной разведки. По фамилии кажется Кругин.

Услышав эту фамилию я незаметно быстро переглянулся с Алёной. Нам эта фамилия была известна очень хорошо из того будущего, которое ещё не наступило здесь, но в котором успели пожить мы.

Кругин был очень знаменитый «философ» часто мелькавший в телевизоре. Главным его отличительным признаком была окладистая и хорошо ухоженная борода ( правда мне почему то всегда казалось, что в этой бороде вот вот мелькнёт либо капустный лист, либо рыбья кость, либо ещё, что то подобное). Кругин выдавал себя за «эзотерического философа — традиционалиста», призывал «русских людей отдать свои жизни в борьбе с богомерзким западом». Говорил, что «безумно завидует тем кто погибнет в борьбе за Святую Русь», однако сам не торопился ни погибать, ни проливать кровь. Так же он не торопился переезжать из своей благоустроенной городской квартиры в глухую деревню «поближе к земле- матушке» ( это был так же один из главных пунктов его программы «отказа от модерна и возврата к традиции»). Одним из пикантных фактов его биографии была его апология нацизма и СС, которой он занимался в девяностые годы, и о которой предпочитал не вспоминать тридцать лет спустя. В общем на мой взгляд это был совершенно лживый, аморальный тип, который даже внешне, несмотря на всю свою ухоженность производил впечатление очень грязного субъекта. И надо же, оказавшись вновь здесь, в 1983 году, я услышал его фамилию! И в связи с чем! В связи с расследованием обстоятельств покушений на Вику Потоцкую!

В общем,- продолжил Потоцкий,- этот Киселёв, признался, что хотя он и уехал из Москвы, но связь кое с кем из своих знакомых по этому кружку он сохранил. Хотел организовать, что то подобное и у нас в Краснознаменске, искал соответствующих людей Вику увидел на улице, случайно. Показалось ему, что она мол имеет соответствующие духовные дарования. Решил организовать встречу с ней, для этого и привлёк своего дружка, который ему денег был должен. Мол приведёшь мне Вику под ясны очи, так уж и быть часть долга прощу. Главное он паразит, следил за ней, причём давно. И адрес узнал и номер телефона. А дружка своего в тёмную использовал.

— А зачем он убить то её хотел? — прервал я Льва Арнольдовича.

— Говорит, что как увидел её, понял, что ошибся в выборе. А отпускать мол её так просто, никак нельзя было, поскольку, ею злая сила овладела. И не хотел он убивать. Рассчитывал только вырубить, после чего эта самая злая сила, быстро покинет её. Ну и не рассчитал с ударом.

— Бред какой то! — не выдержала Алёна,- детский лепет.

В ответ Лев Арнольдович лишь развёл руками.

— Что есть, то есть. Видимо этот субъект решил под психа закосить. Тем более, что он лежал уже в Ганнушкина. Хотя по двум предшествующим эпизодам нападения на мою дочь железного алиби у него нет, тем не менее Вероника не опознала его. Во всяком случае уверенно. Такие вот дела.

Потоцкий прервался, вытащил из пачки «Явы» сигарету, прикурил её и продолжил.

— Но главное не это. Я уже говорил, что этим делом как то сразу комитетские заинтересовались. А три дня назад наш куратор майор Андреев известил нас, что из Москвы по нашу душу выезжают, аж целых два гебиста, из третьего управления, которым поручено самым тщательным образом разобраться с этим мутным делом. Некто подполковник Захаров и капитан Мохов. Мохов этот вчера появился у нас. Можно сказать с корабля на бал. Сразу, как появился затребовал к себе все материалы. А сегодня и сам товарищ подполковник пожаловал. Так, что чую закончилось на этом наше расследование. Отныне им безраздельно товарищи с Лубянки заниматься будут.

— Что же такого интересного им в этом деле показалось?- задала вопрос Алёна.

— Не знаю,- ответил ей Лев Арнольдович,- могу только предположить, что там, в Москве, этот Киселёв, в этом кружке, познакомился в такими людьми, или их отпрысками, что стараясь избежать не желательной огласки этим делом теперь комитет заниматься будет. Может быть папаша этого Кругина этому посодействовал, а может кто ещё. Не знаю.

— Что же это дело теперь, так и замнут⁈- возмущённым тоном воскликнула Алёна.

— Так, Алёна,- Лев Арнольдович, даже пристукнул кулаком по столу,- что бы я от тебя таких слов больше не слышал! Поняла? И не для этого я позвал вас к себе. Москвичи эти, наверняка вас к себе затребуют. И когда вы с ними беседовать будете, что бы прежде сказать чего, сто раз об этом подумали. Поняли меня? Особенно это касается тебя Виктор. Дело это очень не чистое, и я не хочу, что бы и вы ещё пострадали. Для этого и на такой риск пошёл, что бы вас предупредить.