Я сидел на очередном обще факультетском комсомольском и мучительно боролся с подступающим сном. Речи выступающих на собрании оказывали действие сродни действию самого мощного снотворного. Один раз я задремал уже совсем по настоящему и проснулся от того, что моя голова упала мне на грудь.

Время от времени, я бросал взгляд, на сидевшую рядом Сомову и всякий раз поражался выражению неподдельного интереса с которым она выслушивала всю эту снотворную комсомольскую галиматью. Я невольно задавался вопросом, что это? Неужели Алене действительно интересно слушать всю эту чушь собачью, или же я вижу обычное тонкое притворство и двоемыслие, каким славились практически все советские люди.

Еще в своей первой жизни я терпеть не мог все эти собрания, субботники, разнообразные общественные нагрузки и всю эту бурную имитацию общественной жизни, которой было так много в позднем СССР.

На мой взгляд, взгляд все эти мероприятия, съедали огромное количество времени, которое можно было бы потратить куда с большей и для страны и для себя лично пользой. Толку от них не было никакого, а кроме того благодаря этим самым мероприятиям в стране существовал раздутый штат бездельников- паразитов, которые только, что и делали как организовывали эти самые мероприятия и ревностно следили за четким соблюдением ритуала их проведения.

В дни своей первой молодости я в общем то смиренно воспринимал все это, как необходимые правила от соблюдения которых, зависит твоя более или менее успешная жизнь в том обществе в котором тебе повезло ( или напротив очень не повезло) родится. Тем более вся эта советская обрядность, сопровождала нас с самой колыбели и была, что называется привычна, воспринимаясь буквально, как часть ландшафта. О смысле и назначении ее задавать вопросов было не принято.

Однако прожив более тридцати лет в постсоветской действительности и попав обратно в дни своей молодости, я до сих пор так и не смог до конца адаптироваться ко всем этим ритуалам и обрядам, которые воспринимал, как совершенно бессмысленные и бесполезные действия, нужные неизвестно кому и не известно зачем. Тем более, что в быту, в разговорах «на кухне» среднестатистический советский человек относился ко всем этим лозунгам и мероприятиям с изрядной долей цинизма, совершенно не собираясь действовать по тем «заповедям» которым его учили с самых высоких трибун, на всех этих многочисленных собраниях, полит часах и прочем. Оказавшись вновь в СССР начала восьмидесятых годов, я очень быстро убедился, что положения официальной государственной пропаганды в большей степени не находят живого отклика в душах советских людей, а особенно среди молодежи (хотя кое в чем эта пропаганда и осуществлявшие ее люди и очень преуспели, в этом я неоднократно убеждался даже в двадцать первом веке).

Глядя на присутствующих, на этом очередном, рядовом комсомольском собрании, я невольно задумывался над тем, что пройдет всего несколько лет и все это, буквально на глазах миллионов людей с шумом и треском канет в лету. И что те, кто сейчас сидит в многочисленных президиумах, многочисленных подобных собраний, и клянется в верности идеалам марксизма- ленинизма, всего через десяток лет переквалифицируются в «ударников капиталистического труда», строителей нового, уже антисоветского мира. Причем не было заметно, чтобы такая метаморфоза причиняла им какой-то дискомфорт или даже муки совести. Нет судя по лицам и словам этих людей с совестью у них был полный порядок (или ее не было у них с самого начала). Размышляя обо всем этом я волей не волей приходил к выводу, что советский строй породил массовый тип человека- оппортуниста, без каких либо устойчивых взглядов и принципов, двоедушного лицемера, которого интересует только своя, личная выгода. И который плевал в глубине своей души на все эти призывы к коллективизму и преобладания общественного над личным и на прочие идеологические мантры. Причем этот тип был господствующим буквально во всех слоях советского общества от самого его верха, до самого низа. Людей же которые пытались (хотя бы на словах) действовать по этим самым советским заповедям, считали либо конченными дурачками, либо очень хитрыми карьеристами. Поэтому никто из них ( по крайней мере из числа тех, кто исповедовал искреннюю советскую веру) не имел ровно никаких шансов пробиться наверх, и занять в жизни более или менее приличное место.

От нечего делать я стал рассматривать присутствующих на собрании. Мой взгляд остановился на Альберте Терентьеве, и я поразился тому выражению почтительного внимания с которым он выслушивал выступление очередного оратора. Увиденное как то не соответствовало тому, что я знал об этом человеке, который в данный момент мнил себя чуть ли не полноценным вождем подпольной диссидентской партии.

Сзади, практически на самой «Камчатке» мелькала косматая и всклокоченная шевелюра Петрова, в данный момент одной из надежд советской исторической науки, которая всего через месяц с небольшим превратиться в сумасшедшого террориста, чтобы в итоге кануть в лету в стенах Казанской психиатрической спец больницы. Петров, насколько я смог рассмотреть его, сидел с низко опущенной головой и либо дремал, либо занимался какими то своими делами. Я подумал, что видимо ему так же как и мне безумно скучно и противно просиживать свои штаны на этом совершенно бессмысленном мероприятии.

Наконец вся эта, на мой взгляд, бессмысленная говорильня, именуемая комсомольским собранием подошла к своему концу. Присутствующий народ шумно переговариваясь потянулся к выходу из аудитории. Я еще раз, напоследок, бросил взгляд на Алика Терентьева, который, весьма оживленно говорил, что то смазливой старшекурснице, идя вместе с ней по направлению к выходу.

Оказавшись на улице, я посмотрел на высокое, голубое безоблачное небо, вдохнул влажный весенний воздух и произнес:

— Лепота!

Тут мимо меня, едва не сбив с ног, промчался Петров. Он шел быстрым шагом, почти бежал, широко размахивая руками, в одной из которых был зажат старый, потрепанный портфель.

Указав на него подошедшей Алене я сказал:

— Вот этот террорист. Наследник «Народной Воли» и партии эсеров.

Поскольку к нам подошла Потоцкая, то мы смогли продолжить разговор лишь оказавшись дома.

— Ты все таки хочешь не допустить, чтобы этот самый Петров, совершил здесь тоже самое, что он совершил там, в другом 1983 году?- спросила меня Алена.

— Ну, я что делать то? Иного выхода я, как то не вижу. Если дать возможность совершить этому психопату то, что он задумал, то наступит грандиозный шухер. Не знаю как лично тебя, а вот лично меня такое развитие событий ну совершенно не устраивает.

Алена покусала губы и ответила мне:

— Да, ты прав. Шухер конечно вещь не желательная. Лучше без него. Но как ты собираешься обезвредить этого самого Петрова? Это же может быть очень опасно!

— Не думаю, что это так уж и опасно. Что он, в самом деле, крутой боевик, что ли? Так полусумасшедший любитель. Бомбу то он изготовил, но взорвать ее не смог, не уверен, что он умеет стрелять. Интересно, где этот косматый чудик сумел раздобыть обрез винтовки?

— Ну такие субъекты подчас бывают весьма изобретательны и настойчивы в реализации идей пришедших им голову, причем идей совершенно безумных. Даже более того, чем безумнее, на первый взгляд идея овладевшая ими, тем больше бывает шансов на то, что они успешно ее осуществят. Как мне кажется этот самый Петров, как раз из таких. Но, что ты намерен предпринять? Дождаться этой самой первомайской демонстрации и обезвредить Петрова уже там, на месте? Или у тебя есть какие то иные варианты действий?

— Ну пока я точно, ничего еще не решил. Посмотрим. Время на подумать еще есть. Месяц с гаком. Конечно, силовой вариант, наименее желательный, он все таки самый опасный. Но если мне не придет в голову ничего другого. То тогда придется остановится именно на нем.

— Слушай,- сказала подумав Алена,-а может быть нам стоит зайти, что называется с другой стороны?

— То есть?

— Ну ты говорил мне, что у этого Петрова есть подруга- единомышленница, забыла как зовут ее…

— Октябрина Парфенова.

— Точно! И учится она на инязе. А на каком отделении?

— На немецком. Четвертый курс. Как и Петров. Да только на, что нам сдалась эта самая Октябрина? Тьфу! Ну и имечко! Хорошо хоть не Тракторина или какая- ни будь, прости Господи, Плотина! Какой от нее может быть толк? Наверняка такая же психопатка, как и ее жених. Кстати если судить по фото,эта самая Октябрина, страшна как смертный грех.

— Ну так, как раз это может статься, нам на руку. Запомни Анохин, что какой бы не была женщина внешне, писаной красавицей, или наоборот страшной, как самка крокодила, она всегда мечтает и думает об одном. О создании счастливой семьи. А раз эта самая Октябрина, как ты говоришь страшная, так тем более. Некрасивой девушке, гораздо труднее найти себе пару, а раз она нашла ее, или по крайней мере ей показалось это, то она будет держатся за этого своего избранника, всеми руками и ногами. Мне думается, что этот случай, как раз из такого разряда.

— Положим, что все обстоит именно так, как ты говоришь. Только не пойму, как нам может это помочь?

— Ну вот смотри, Октябрина не явилась на первомайскую демонстрацию, для участия в акции, задуманной Петровым, хотя должна была сделать это. Первое. Второе. Оказавшись в тюрьме, она тем не менее страстно защищала его на следствии, объявила себя его единомышленницей, чем безусловно самым серьезным образом отяготила свою участь. В принципе, ведь не исключено и то, что она могла, как и все остальные отделаться сравнительно легко, отчислением из института и исключением из комсомола. Вряд ли он не понимала всего этого. Тем не менее она избрала совсем другой путь и вместе с Петровым отправилась на принудительное лечение в Казань. О чем это говорит?

— О чем?

— Ну как ты не поймешь! Только о том, что она влюблена в Петрова. Из- за этого она и согласилась принять участие в этой его, безумной акции. Но то, что она не явилась на нее, доказывает лишь только то, что она согласилась на это лишь уступая моральному давлению со стороны своего жениха. Зато все ее дальнейшее поведение это поведение влюбленной женщины. Она сознательно вела себя именно так. Но вот принимать участие в этой самой акции она не хотела, причем видимо с самого начала. Но не нашла в себе моральных сил отговорить от этого безумия своего жениха. Зато, когда его схватили, она решила разделить с ним его участь, хотя могла и не делать этого. Думаю во всей этой истории, именно это является самым главным звеном. Значит надо попытаться как то воздействовать на Октябрину, чтобы она в свою очередь попыталась отговорить Петрова. Во всяком случае надо попробовать такой вариант действий.

— А что?- сказал я после краткого раздумья, -это интересное предложение. Черт его знает может быть, что то из всего этого и выйдет. И тогда не надо будет бить морду этому террористу- любителю и силой разоружать его. В любом случае надо пробовать действовать и в этом направлении. Ну ты и молодец Сомова! У тебя действительно не голова, а целый Дом Советов!

— А то!- улыбнулась в ответ Сомова и довольно повела плечами,- вот цени, какая умная жена тебе досталась. Так теперь осталось дело за малым. Установить координаты этой самой Октябрины и при первой возможности вступить с ней в контакт. Так, так, так. У меня есть школьная знакомая, на год старше меня, она учится, как раз на этом самом немецком отделении, правда, только на третьем курсе. Есть одноклассник, он на втором курсе, английского отделения, и еще знакомая из параллельного класса, она тоже на немецком и тоже на втором курсе. Так, что в начале можно попробовать действовать через них. А дальше посмотрим. Язык он до Киева доведет! Понял Анохин? Не может такого быть, чтобы к этой самой Парфеновой не было, каких — ни будь подходов и тропинок!

Далее, большую часть вечера мы посвятили обсуждению деталей того как мы будем действовать,чтобы, убедить подругу Петрова, постараться отговорить его от организации этой безумной акции, более похожей на какое то глупое хулиганство, нежели на серьезное политическое действие. Мы так и не успели придти к консенсусу, как к нам в комнату заглянула Елена Михайловна и позвала меня и Алену на ужин. Во время ужина мы смотрели друг на друга, как настоящие заговорщики. Похоже это заметила даже мама Алены.

В конце, концов, после ужина мы решили перенести обсуждение всех дополнительных деталей нашего плана на следующий день, а сейчас действовать, согласно золотому правилу гласящему, о том, что «утро вечера мудренее».

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ.

(Продолжение следует).