Женя
Я хотела отлежаться на выходных, но не вышло. Началась новая учебная неделя, а меня всё ещё изнуряют температура и кашель. Обеспокоенный моим пятничным прогулом Артём где-то нарыл мой номер телефона и за то время, что я валялась в бреду, успел накатать мне шестнадцать сообщений. Причём, не по ватсапу.
Мы стали переписываться. В основном, о моём здоровье и школьных делах. А вчера он признался, что скучает по мне. Я едва не ответила, что тоже скучаю, но, подумав, удалила сообщение.
В груди притаилось отвратительное чувство, названия которому ещё, наверное, не придумали. Будто я делаю что-то неправильное, грешное. Это чувство топит меня, всё глубже и глубже утягивая в болото очередной моей депрессии, из которой самостоятельно, боюсь, уже не выбраться.
Сегодня, кажется, вторник, до Наташиного дня рождения, куда пойти я теперь не имею никакого морального права, всего четыре дня. О том, какие сейчас между ней и Тёмой отношения, я понятия не имею. У него спросить не могу. Я вообще ничего не могу пока, просто плыву по течению…
Болезнь размыла границы между сном и явью. Я не замечаю, как просыпаюсь и снова проваливаюсь в забытьё, не понимаю, который сейчас час и плохо помню свои мысли.
Но одну из них я хорошо запомнила.
Она пробралась в мою гудящую голову в субботу. Словно долгожданное прозрение.
В очередной раз распахнув глаза, я наткнулась взглядом на единорожку, которую выиграл для меня Артём. Она была на окне, в ряду с другими подобными игрушками, подаренными маме дядей Витей.
И тут я подумала, что зря я раньше так пренебрежительно к ним относилась. Ведь наверняка дядя Витя точно так же хотел порадовать маму, как Артём меня. И, может быть, эти игрушки для неё ценны, а она, возможно, много значит для дяди Вити.
Если бы я только догадывалась, насколько ошибалась...
— У тебя такая нежная кожа…
Снова очнувшись от прикосновения, я не сразу различаю чей-то шёпот у себя над ухом. Но спустя мгновение всё моё тело мгновенно парализует от ужаса.
Чувства обостряются, в тёмном силуэте над собой я распознаю очертания дяди Вити. От запаха его плоти и близкого дыхания тошнит, я хочу вскрикнуть, но потная шершавая ладонь зажимает мне рот, а губы снова касаются мочки уха.
— Не ори, дура, не пугай мать. Будешь лежать тихо — ничего плохого тебе не сделаю.
Но тут вдруг щёлкает выключатель, загорается свет, и Витя подскакивает с дивана, как ошпаренный.
В одних трусах! Он в одних трусах!
— Что случилось? — спрашивает застывшая в дверях, хмурая, сонная мама.
— Она стонала во сне, — спешит объясниться застуканный на месте извращенец. — Я подошёл проверить температуру…
— Он трогал меня, мам! — судорожно перебиваю я, ещё сильнее ужасаясь от его вранья, такого наглого и подготовленного. Поспешно сажусь в постели, натягиваю повыше одеяло и пытаюсь справиться с овладевшим мною до кончиков ногтей тремором. — Он меня трогал, мама!!!
— Ну конечно, я тебя трогал, я проверял температуру.
— Нет, это неправда! Он говорил, что у меня нежная кожа, мам!
Я с мольбой смотрю на маму, у меня сердце трепыхается где-то в горле, пересохшие и потрескавшиеся от жара губы дрожат, а мама… моя мама мне, похоже, не верит!
— Не выдумывай, Женя! — обрубает она. — Ты наверняка что-то перепутала!
— Ничего я не путала! Он трогал мою ногу!
— Ооо, ну это уже перебор! — грозно возмущается дядя Витя. — Я понимаю, в бреду может всякое привидеться, но чтоб такое…
— Ничего мне не привиделось, ты врёшь! — нападаю я на него, едва не соскочив с постели, но вовремя вспоминаю, что практически раздета.
Но Мама с Витей словно не слышат меня.
— Зачем ты вообще пошёл в её комнату?!
— Я же говорю, проверить, как там!
— Надо было меня разбудить!
— Я не хотел тебя будить, тебе же вставать рано, сама жаловалась! И вообще, с хрена ли ты орёшь на меня, ты что, хочешь сказать, ты ей веришь?! Может, ты думаешь, я правда к ней приставал?!
— Приставал, мам, он приставал! — снова подключаюсь я. — Он меня лапал!
— Замолчи, Женя! — прикривает на меня мама. — Дай взрослым разобраться!
— Нет, ты это слышишь?! Она серьёзно свои фантазии за действительность принимает!
— Зачем ты заходил к ней?!
— Сказал же, температуру проверить, дура ты, что ли! Я ещё чё, оправдываться перед вами должен?! Вы совсем, что ли, Васюковы, попутали?! Перекрытые, да?! У одной паранойя, что я на её дочь слюни пускаю, у второй, что домогаюсь! Да вам в лечебницу самим пора, обеим! Пригрел, сск, ненормальных на свою голову!..
Взбешённый дядя Витя всё порывается уйти, мама его не пускает.
— Ну прости, Вить!.. Ну, извини… — внезапно переключается она.
Не могу в это поверить! Она ещё и прощение у него просит?.. Что? Да как так?! Мама, как так?!
Ору внутри, но молчу. Мама продолжает цепляться за Витю, как за соломинку, тот с блеском отыгрывает свою роль обиженного.
— Не уходи, пожалуйста, нам просто нужно поговорить! Давай поговорим по-хорошему, Вить, давай разберёмся!
— Да не буду я в вашем дерьме разбираться! Вам нужно — сами разбирайтесь! А ещё лучше катитесь обе отсюда! Собирай чемоданы, чего встала!
— Витя, ну, Витенька!..
Видеть, как мама унижается перед тем, кто только что лапал её дочь, едва ли не хуже, чем терпеть сами домогательства. Воспользовавшись моментом, пока до меня никому нет дела, я быстренько хватаю с постели единорожку, потом ещё джинсы, кофту, носки, натягиваю всё это на себя, выскальзываю из комнаты, чтобы больше сюда никогда не вернуться.
Мама замечает мой побег, когда я уже почти готова.
— Женя, куда собралась?!
Остановить она меня не успевает, дверь захлопывается так, что осыпается штукатурка в подъезде.
Да пошли вы!.. Без вас справлюсь, одна!.. Лучше пусть меня автобус переедет, чем оставаться с вами под одной крышей!
Уже на улице меня окончательно захлёстывает: я начинаю всё громче и громче всхлипывать и, в конце концов, реву навзрыд. Перенесённый стресс выходит из меня толчками, так бурно, что я ни дышать, ни идти в итоге не в состоянии. Опускаюсь на корточки и, съёжившись в комок, поливаю свою бедную затисканную единорожку горькими слезами.
Но в какой-то момент до моих ушей вдруг доносится голос:
— Женя, ты?