Провожу рукой по его щеке, и сердце замирает в ожидании. Прохлада его кожи обжигает, но это не тот уже лёд, что бы там в бункере. Сейчас я точно знаю, что с ним всё хорошо. Идёт на поправку. Он живой. И это главное.

Никиту наконец-то перевели в обычную палату. Ко мне. Я осталась в больнице и наотрез отказалась куда-либо уезжать. Пока он не придёт в себя.

Дядя договорился, чтобы мне выделили место. Иначе бы я прямо под дверями реанимации завалилась спать. Не думаю, что это было бы разумно. Но по-другому я просто не могла.

Его веки дрожат. Долгий миг неподвижности, и вот он открывает глаза. Сначала взгляд мутный, невидящий, потом он находит меня. Серые омуты, в которых тонет всё моё существо. Я чувствую, как по щекам бегут слёзы. Глупые, бесконтрольные, от счастья, что всё самое страшное осталось позади.

— Нина, — хрипло выдыхает он.

— Я… я здесь.

Никита медленно поднимает руку и перехватывает мою. Подносит её к губам и целует сухие, потрескавшиеся костяшки пальцев.

Ну что он творит? Я уже не могу столько плакать. Кажется, во мне не осталось ни капли влаги, только одна сплошная, счастливая боль.

Внутри бушуют эмоции. Всё переворачивается. Хочется просто прижаться к нему, поцеловать, забыть обо всех ужасах, но без разговора никак. И я уже не боюсь услышать правду, наверное, я всё приняла в тот момент, когда узнала о взрыве.

Когда поняла, что возможно я его потеряла навсегда.

— Я боялась за тебя, — признаюсь я.

— Я живучий, — отвечает серьёзно, но губы немного искривляются в подобие улыбки, именно такой, какую я видела там в бункере.

Воспоминания снова давят. Самые страшные часы моей жизни. Кровь. Холод. Его хриплое признание. И эта усмешка. Она пронзает меня снова, и я не могу сдержаться. Вопрос, который жёг меня изнутри все эти дни, вырывается наружу.

— Скажи мне честно… Ты изменил мне с той блондинкой?

— Нет.

Одно слово. Чёткое, как выстрел. Оно падает в тишину палаты, и у меня будто новое дыхание открывается, потому что с плеч сваливается непосильный груз, под которым я чуть не сломалась.

— Но ты не отрицал! Когда я тебя обвиняла!

— Так было нужно, — уклончиво отвечает он.

Как обычно. Никаких толковых объяснений. Додумывай, Нина, сама.

Но вся накопленная обида просит выхода. И даже если это совсем не то, что нужно говорить человеку после операции, который только выкарабкался из такого безумного приключения, но у меня не получается сдержаться.

— Я так злилась на тебя. Я… тебя ненавидела. Целых четырнадцать адских дней, — срывается очередное признание с моих губ.

— Я не мог по-другому, — он закрывает глаза на секунду, будто собираясь с силами. — Я хотел, чтобы ты держалась подальше от всего этого. Была в безопасности.

Ну вот и подтверждение. Он думал обо мне. Обидел, чтобы я ушла, чтобы не варилась с ним вместе в этой криминальной каше. И у меня есть ещё один вопрос, который до сих пор душит.

— А сейчас… Я видела ролик, в котором твоего отца ведут в тюрьму. Что всех повязали, раскрыли преступления… Сейчас уже… безопасно? Всё закончилось? — осторожно спрашиваю, замирая всем своим существом.

Это важно. Если этот кошмар будет ещё продолжаться… Как я смогу держаться от него в стороне? Зная, к чему вся эта история может привести. Я больше не хочу переживать за него. Да мне это и нельзя.

— Я немного выпал из жизни, — отстранённо произносит Никита. — Но если уже новости просочились, значит, уже всё. Меня будет ждать суд, но это только для галочки. Меня освободят.

Боже… Ещё и суд. Пусть только попробует загреметь за решётку. Дядя обмолвился, что у него есть друзья в полиции. Вот пусть поднимет всех на уши, но моего мужа никак нельзя в тюрьму отправлять.

Больше я не могу сидеть на стуле. Дистанция между нами кажется непроходимой пропастью. Мы либо вместе, либо нет. Третьего не дано.

Я осторожно, стараясь не задеть капельницу, поднимаюсь и забираюсь к нему на кушетку, прижимаюсь к его здоровому боку, кладу голову на плечо. Он не сопротивляется. Его рука ложится мне на волосы, и это простое прикосновение дороже всех слов.

Он медленно перебирает пряди, а я тихонько млею от удовольствия. Мне не хватало его. Две недели не хватало его запаха, его тепла, его прикосновений ко мне. Я умирала без него, понимала, что мир рушится, и ничего не могла поделать.

И я всё равно злюсь на него. Что не сказал. Что так жестоко меня от себя отдалил. Заставил поверить в эту дурацкую измену. Невероятный просто. А мог же просто сказать. Отправить к дяде.

Хотя послушала бы я его? Наверное, нет. И ещё бы жутко перенервничала от его слов. Блин. Кажется, тупик. Я бы и не отступилась от него, но и так вышло всё ужасно. Не знаю, как было бы лучше…

— Ты простишь меня? — спрашивает он своим привычным отстранённым голосом.

И несмотря на тон, я понимаю, что его это беспокоит. Он бы не стал спрашивать, если бы это не было важно. И я понимаю, как безумно скучала по этому. По его холодному тону, по его спокойствию.

По всему! Я каждый день скучала по нему.

— Считай, что тебе повезло, — ворчу я в его больничный халат, вдыхая запах лекарств и его, единственный, родной. — Заслужил амнистию из-за своего тяжёлого положения. Не был бы при смерти, я бы тебя ещё поколотила за это всё.

— Я постараюсь быть откровеннее, — говорит он после паузы. Кажется, это обещание даётся ему трудно. Это значит, ему придётся меняться. Ради меня. В груди расползается тепло. — И больше постараюсь не подвергать тебя опасности.

Вот тут я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза, стараясь придать своему лицу максимально суровое выражение.

— Только попробуй не выполнить свои обещания, — шепчу я, пытаясь скрыть улыбку. — Нашему малышу это точно не понравится.

Он застывает. Абсолютно. Дыхание останавливается. В его глазах, обычно таких нечитаемых, проносится целая буря — непонимание, шок, попытка вычислить логику, и наконец… осознание.

— Малышу? — его голос опускается на полтона.

— Ага, — киваю я, и по щекам снова текут эти дурацкие, счастливые слёзы. — Я беременна.

И тогда происходит то, чего я не видела никогда. Никита Князев улыбается. Не едва заметным искривлением губ. А по-настоящему. Широко и открыто. Это меняет всё его лицо, смывая с него всю холодность и оставляя лишь чистое, ничем не омрачённое изумление и счастье.

— Нина, — тянет он с непривычными нежными нотками в голосе.

Притягивает меня к себе и целует. И я понимаю. Вот теперь точно всё нехорошее осталось позади. Мы помирились. И впереди нас ждёт то самое будущее, за которое мы оба так отчаянно боролись.