Оливия

— Лукас, ты можешь мне помочь?

Голос кажется чужим, слишком тихим, слишком робким. Я заламываю пальцы, выдыхаю дважды подряд. Грудь сжимает так, будто ребра впиваются в лёгкие. Страх и вина сплелись в один узел под солнечным сплетением. Лукас кивает. Из глаз его не исчезает тревога, но он не спорит. Только это заставляет меня слабо улыбнуться дрожащими губами, на миг.

Без слов он отводит меня подальше от толпы. Встаёт напротив, ожидая. Готовый слушать. Готовый, несмотря ни на что.

— Я позвонила людям Райана… попросила их помочь. Сейчас Блейн взламывает систему безопасности этого здания. Я передала ему код доступа.

Брови Лукаса сходятся. Он опускает голову, будто уже знает, к чему это приведёт. Хочет заговорить, но я поднимаю ладонь.

— Погоди. Дай закончить. Когда система упадёт, ты должен отвести всех этажами выше. Это единственный способ, чтобы я могла вытащить Райана.

Он смотрит на меня без эмоций, но взгляд пронзает насквозь.

— У него папка, Оливия. Не просто файлы. Папка. С именами. С именами тех, кто ещё жив. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю… — Я сжимаю кулаки. — И не могу доверять им. Но… мы заключили сделку. Блейн удаляет всё — с серверов, с дисков, с памяти. Навсегда. А я вывожу Райана. Надеюсь, что сдержит слова, это всё, что мне остаётся.

Лукас молчит. Потом скалится, от злобы внутри себя. И, я почему-то уверена, что он ненавидит это место и статус, который приобрёл.

— Лив…, — он сжимает челюсти, но кивает. — Я обещал поддерживать тебя. Сдержу слово.

Пауза.

— Только, ради всего святого… пусть это будет того стоить.

— Спасибо.

Больше не говорю ни слова. Разворачиваюсь и иду обратно к допросной. И, в этот момент, вспышка. Сирена взвывает. Красные огни начинают мигать по коридору.

Блейн в деле.

— Бестия! — голос отца раздаётся сзади. Лукас уже докладывает ему: «Кто-то прорвался этажами выше». — Я останусь. Давай за ними.

— Нет. Я прослежу.

Прости, папа. Прости меня. Прости, пожалуйста…

Он кивает слишком быстро, будто боится, что передумает. Но принимает.

Я врываюсь в кабинет, на бегу вытаскивая ключ от наручников.

— Уходи отсюда!

Расстёгиваю замок, осторожно касаюсь следов на его запястьях — синяки, вдавленные полосы металла. Райан резко одёргивает руку, заставляя меня поднять глаза.

— Райан, пожалуйста… уходи.

— Это ты виновата?!

Губы сжимаются. Я не могу врать. Не смогу. Всё это время я держала в себе одно — я люблю тебя — и прятала это от отца, от мира, даже от тебя. Но сейчас слова не нужны. Он видит всё.

Райан бьёт кулаком по столу, хватает меня за талию и вдавливает в себя. Его рот грубый, отчаянный, почти яростный, прижимается к моим губам. Поцелуй не кажется нежностью, а ощущается прощанием.

— Я никогда не смогу тебе этого простить, — шепчет он. — Так что лучше прячься, пока можешь.

— А ты беги, — отвечаю я, — пока я не отправила за тобой своих псов.

Мы стоим, не отводя глаз друг от друга. Сирена ревёт. А в глубине зрачков то, что не скроешь: любовь. Грязная, израненная, невозможная. Но настоящая.

— Запоминай, — говорю быстро, протягивая ему телефон. — Мы выходим. Ты держишься рядом со мной. Как только красный свет на стенах сменится на синий, ты резко останавливаешься. Без движения. Без дыхания. Если шелохнёшься, они нас найдут. Понял?

Он молчит, но кивает.

Дверь распахивается.

Коридор пуст.

Я иду вперёд, чувствуя за спиной его тепло, его дыхание, его присутствие, но не оборачиваюсь. Не сейчас. Знаю, если обернусь — сердце выскочит из груди.

Внезапно слышу шаги за поворотом. Я не раздумываю. Рука взмахивает — и нож вонзается в висок.

Тело падает без звука.

Мою руку хватают резко, почти с яростью.

— Хватит убивать невинных людей!

— Он бы нажал тревогу! — кричу я, вырываясь. — Ты прости, но я, блядь, спасаю тебя!

— Я не просил тебя об этом!

Он наступает. Глаза агрессивные, слишком злые.

— Твой отец убил моих родителей, Оливия! И ты знала! А теперь ты делаешь единственное, что уничтожит тебя саму! Зачем?! ЗАЧЕМ?!

— Потому что я люблю тебя!!!

Ударяю его в грудь — снова и снова. Зубы стиснуты, голос дрожит, но я кричу, как будто вырываю это изнутри:

— Я тебя люблю, Райан! ВСЁ, что я делаю ради того, чтобы ты остался жив! Даже если мне придётся умереть самой!

Мы замираем. Дышим тяжело, хрипло. В его глазах — ярость. Не холодная, но живая, пламенная.

В моих… кто знает? Может, отчаяние. Может, прощание.

— Тебе нужно меня ударить!

Райан моргает. Дважды. Его брови сводятся. Глаза распахиваются — в непонимании, в шоке.

— Ты что…

Шаги. Снова. Я вскидываю пистолет. Из-за угла вылетает Лукас — резко тормозит, подняв руки.

— Воу, воу, воу… подожди, подожди!

Его взгляд падает на тело на полу. Глаза расширяются, на миг он кажется мальчишкой, а не мужчиной. Но тут же берёт себя в руки.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?..

Мы молчим, никто не отвечает, более того, мои глаза магнитом возвращаются к Райану.

— Надо идти, я выведу тебя, там пока пусто. Снаружи тебя ждёт Блейн, — Лукас пытается нас растормошить.

— Блейн?

Раздражение вспыхивает ярко, оно короткое, ядовитое. Разговор скатывается не туда. Слишком далеко от того, что должно случиться сейчас.

— Ударь меня. Должно выглядеть так, будто ты сбежал. Победил. Вырвался из моих рук в бою.

— Я не ударю тебя.

— Я убила Рида.

Говорю то единственное, что заставит его… почувствовать такую боль и ярость, сильнейшую, мощнейшую. Единственное, что, возможно, заставит его меня ударить.

Райан отшатывается, будто я обожгла его взглядом. Его кадык дёргается. Лицо бледнеет. В глазах читается не просто шок. Там предательство. Того, кому он, может быть, ещё верил.

— Я убила Рида, Райан. Я отдала приказ. Я сказала — убрать его. Это была я. Слышишь? Я. Ударь меня. Давай. Сделай это, — уже на эмоциях повышаю голос, поддаюсь вперёд, хватаю его руку, которую он тотчас вырывает.

Он замахивается. Я не закрываю глаза. Не моргаю. Пусть видит, что я не прошу прощения. Я прошу наказания.

Но в последний миг он резко останавливается. Вопль рвётся из его горла, понимаю, что это не гнев, а боль. Он хватает меня за волосы, так резко, что шея хрустит, и кажется, голова оторвётся. Но он не бьёт. Только смотрит. Сжав челюсти до хруста. Губы складываются в оскал. Морщина между бровями становится глубокой. Он дрожит. Борется с собой. С желанием. С болью. С тем, что уже нельзя вернуть.

— Если мы встретимся снова… — говорит он хрипло, — ты не выживешь.

Райан отпускает меня. Сжимает кулаки так, что костяшки белеют.

— Райан…

— Не смей произносить моё имя.

Голос — ледяной. Окончательный.

— Ты, Оливия, теперь мой самый ненавистный кошмар. Может, я и не смогу убить тебя… не смогу лишить тебя жизни, потому что люблю, потому что я не ты … но я и ненавижу тебя. И если ты хоть каплю любила меня — знай: этого достаточно, чтобы бы ты испытывала боль всю жизнь. Боль, которую не залечить.

Он обходит меня. Не касается. Не смотрит. Просто исчезает за поворотом вместе с Лукасом, как тень, растворяющаяся в свете.

Я остаюсь одна. Я знаю теперь он выживет. Это главное.

Рука тянется к поясу, вынимает нож. Слова в голове повторяется, как эхо:

Убила.

Спасла.Убила.Спасла.

Пальцы сжимают рукоять.

Рука не дрожит.

Странно, но она не дрожит. Всё тело — да. Сердце — да. Дыхание рвётся, как тряпка, но пальцы сжимают рукоять твёрдо. Потому что я решила. Не вчера. Не час назад. А в тот миг, когда впервые поняла: его жизнь дороже моей боли. Дороже моей чести. Дороже моей души.

Мне страшно. Мне больно. Но больше всего мне пусто. Он никогда не простит меня. И не должен.

Я веду лезвие к боку.

Медленно.

Надеюсь — этого хватит, чтобы убедить их, что я проиграла.

Надеюсь — этого не хватит, чтобы убить меня.

Но если умру…

Пусть он будет жив.

Пусть ненавидит.

Пусть живёт.

Поднимаю клинок.

Холод металла обжигает кожу. В голове тишина. Не паника, не мольбы. Просто… ясность. Как будто всё, что было мутным, вдруг стало прозрачным.

Я прижимаю лезвие к боку. Ткань разрезается без звука. За ней кожа. Сначала — жжение. Потом — резкий, острый рывок, будто что-то внутри обрывается. Перед глазами всё плывёт, кажется белым цветом становится.

Я не чувствую боли, не чувствую страха, больше нет. Мозг заглушает всё, кроме одного пульсирующего имени в моём сознании: Райан.

Я падаю на колени. Кровь течёт — тёплая, живая, настоящая.

А в голове, помимо его имени, только одно:

Пусть он живёт.

Пусть он живёт.Пусть он живёт.