Месяц спустя

Оливия

Дом Лукаса стоял на холме, как будто специально вырезанный из каталога «идеальной жизни для тех, у кого всё под контролем». Большой. Чистый. Безупречно симметричный. Камень, стекло, сталь. Никаких фотографий на стенах. Никаких книг на полках. Ни единого пятна на кухонной столешнице. Даже воздух пах не духами, не кофе, не жизнью — а чем-то нейтральным, почти стерильным, как в холле частной клиники.

Я вышла замуж… и это никак не отозвалось во мне, в последнее время мне было всё равно. Вышла и хорошо, теперь папа может спокойно начать свои действия, которые будут направлены на увеличение масштаба нашего дела, которое я потихоньку начинала ненавидеть. А Лукас парень хороший, понимающий, да и не лез куда не просили.

Райан не выходил на связь две недели, я даже не смогла его… предупредить. Я слишком сильно переживаю на этот счёт. Не знаю, где он, как он, что с ним. Всё, что он мне сказал: «Еду проходить стажировку, буду через две недели». А дальше ни звонков, ни смс. А я же… дура гордая, сама первая и не пишу.

Но сегодня утром всё же позвонила. Абонент недоступен.

Две недели прошли… и что же, где он?

Я стою в гостиной, держа в руках бокал воды, которую мне налил Лукас. На мне свадебное платье, первое попавшееся в магазине. Оно сидело неплохо — но совершенно мне не шло. Длинное в форме рыбки. Ни мне, ни Лукасу не было никакого дела до всей этой хрени, которую устроили родители. В итоге мы с …мужем… ушли.

— Ты можешь расставить вещи, как хочешь, — сказал Лукас. — Это твой дом теперь.

Голос — мягкий, почти заботливый, но без тепла. Как у врача, который знает диагноз, но не может вылечить.

Я кивнула. Положила бокал на стол. Его пальцы слегка коснулись моего плеча — жест, похожий на поддержку. Но я не почувствовала утешения. Только напоминание: что теперь мы женаты и варимся в этом месте.

А в голове снова — только Райан.

Я скучала.

Я очень сильно скучала.

По его улыбке, которую он редко мне дарил, другим же не дарил почти никогда. По его холодному взору, который лез прямо в душу. По его… рассуждениям в стиле психотерапевта. Уверена, он не часто замечает за собой такое, но это происходит почти всегда. И мне это нравится.

И ещё мне нравится, что он видит меня настоящей — принимает меня настоящей, любит меня…

— Ты устала, — сказал Лукас, подходя ближе. Он не вторгался в моё пространство. — Ты можешь отдохнуть, твоя комната наверху дверь прямо в конце коридора. Лучшая спальня в этом доме.

Я посмотрела на него. Его лицо — красивое, спокойное, без единой трещины.

— Спасибо.

Он не знает, что я должна подписать приказ. Первый — убрать Рида. А потом… Потом — Райана.

Потому что отец сказал: «Если ты не сделаешь это сама — я пришлю других. И сильно в тебе разочаруюсь».

— Но я не устала, — ответила. — Просто… думаю.

— О чём? — спросил он, и в голосе — ни тени тревоги. Только готовность выслушать. Как будто он уже знает, что я думаю не о нём. И терпит. Хотя с чего бы?

— О том… как всё изменилось за месяц, — сказала я неопределённо.

— Всё меняется, — произнёс он. — Но не всё ломается. Иногда перемены — это шанс перестроить то, что и так было хрупким.

Он не смотрел на меня. Стоял у окна, за которым тянулся идеальный сад: стриженый газон, симметричные клумбы, ни единого сорняка. И всё с подсветкой.

— Ты не обязана быть сильной каждую секунду, Оливия.

Я хотела сказать: «Ты не понимаешь. Я не хочу быть здесь». Но промолчала. Потому что это правда, которую нельзя произносить вслух. И та правда, которую он и так знает.

За этот месяц поставки машин замедлились, а новых угонов и дел не было, чтобы никто не смог никого отследить. Всё замерло, прислушиваясь.

Новых атак не было.

А сегодня всё укрепится и заработает вновь.

Я прошла в спальню. Кровать — огромная, белоснежная, без единой складки. На тумбочке — новая пижама.

И вещи мои лежат тут в чемоданах…

Я что, выросла, и больше не вернусь в свой дом? Двоякие чувства, потому что с недавнего времени моим домом стал — Райан… и его дом. Его кошка. Его жизнь.

Я подошла к окну. За стеклом — ночь. Чистая, холодная, как дом Лукаса. Я стою в роскошной клетке, с кольцом на пальце и приказом в кармане. И единственное, что греет — воспоминание о том, как Райан целовал меня между лопаток, молча, как будто прощался за будущее, которое мы никогда не получим.