Стоя так близко, он прекрасно видел и мой полный ненависти взгляд, и то, как я задрожала.

Это была рефлекторная реакция тела, не имеющая ничего общего с желанием, которое он вообразил себе. Всего лишь непривычная и, что ни говори, пугающая беспомощность.

Дин наклонился, коротко лизнул мои губы, а потом легко и непринуждённо, как если бы не делал ничего особенного, потянул вверх мою футболку вместе с так и не расстегнутым лифчиком, перекинул то и другое за голову так, чтобы ткань не закрывала ему обзор.

Он коротко выдохнул, а я отвернулась, зажмуриваясь.

Это нужно было просто перетерпеть. Собраться, с силами и выдержать, чтобы утром убедить себя в том, что ничего этого не было.

А ещё — сдержаться прямо сейчас и не плюнуть ему в лицо, потому что от взгляда, задержавшегося на моей груди, по спине побежали мурашки.

Костяшки пальцев Дина медленно скользнули вниз от моих ключиц до сосков.

— Если бы ты только знала, как охрененно сейчас выглядишь. Злая, возбужденная, в задранной одежде. Посмотри на меня, Джулия.

Я коротко и с силой выдохнула, зажмуриваясь крепче, до дрожащих ресниц, но не собираясь ему подчиняться.

Положив сухие и тёплые ладони мне на рёбра, Дин обвёл мои соски большими пальцами.

— Если ты будешь отворачиваться, я завяжу тебе глаза. И каждое следующее моё прикосновение будет для тебя сюрпризом.

Это не было ни обещанием, ни угрозой, — просто констатация факта.

Даже мягкий свет лампы ударил по глазам слишком резко, когда я повернулась и посмотрела на него.

— Ублюдок.

Самое мягкое, что я могла сказать ему.

Он улыбнулся мне понимающе, порочно и так красиво, а потом обхватил меня за талию, наклонился и накрыл губами левый сосок. Отстранился, давая воздуху коснуться влажной и болезненно чувствительной кожи, и поцеловал снова, а потом еще раз, и еще, и еще.

— Говорят, ты даже в старшей школе была самой серьезной. И не было ни одного мальчика, которому ты разрешила бы подобное, да, Джулия?

Следующий, — такой же мягкий, — поцелуй пришелся в солнечное сплетение, потом под ребра. Не давая мне опомниться, Дин обвел контур моей груди губами, а потом легко-легко, не причиняя боли, но вырывая очередной постыдный судорожный вздох, сжал сосок зубами.

Волна слишком сильного, нездорово острого возбуждения стремительно поднялась по позвоночнику, выжигая способность мыслить вообще. Я запрокинула голову, пытаясь восстановить дыхание и опомниться, на деле же — подставляясь под эти прикосновения так отчаянно.

— Даже Джиму Мортагу. А он ведь был первым, кто касался тебя, не так ли?

Знакомое имя привело в себя.

Я дернулась, попыталась поймать взгляд Коула, не думая в этот момент ни о чем, кроме того, что он…

Он выпрямился и привлек меня к себе ближе. Непререкаемым хозяйским жестом сжал мою задницу, и я едва не застонала, оказавшись прижатой грудью к его рубашке.

— Я же сказал, что знаю о тебе все. Не только имя первого парня. Даже какие трусики ты обычно носишь. Спортивные, удобные. Никакого кружева. Ничего легкомысленного. И, конечно же, никаких мужчин, кроме него. Только работа и такие сладкие сны о переводе.

Я не могла заставить себя открыть рот, чтобы послать его к чертовой матери, — слишком боялась, что голос дрогнет, подведет.

— Я знаю, что тебе нужно.

Он закончил тихо и так уверенно, что внутри у меня что-то оборвалось.

Будто подкрепляя свои слова действием, Дин резко, на грани откровенной грубости, принялся расстегивать мои джинсы, все так же глядя в глаза.

При мысли о том, что через секунду он увидит именно то, что ожидал, я все же вспыхнула, и мгновение спустя возненавидела его еще сильнее, потому что щеки начали разгораться.

Его довольный смешок прокатился по коже, как разряд тока.

— Что и следовало доказать.

Он быстро провел пальцами по тонкой и легкой ткани белья, а после встал с кровати, чтобы стянуть джинсы с моих ног.

Момент был самым подходящим, чтобы хотя бы слегка лягнуть его, но стоило мне только попытаться, как он снова оказался ловчее.

Очередной звон цепи показался откровенно непристойным, а Коул прижался ко мне сзади, одной рукой накрыв грудь, а другую оставив лежать поперек живота.

— Хочешь, чтобы я тебя заставил? Никакой ответственности за происходящее, да, детектив?

По сути, это был не вопрос, да я и не успела бы ответить, потому что на очередном моем вдохе он с нажимом провел обеими ладонями вниз по моим бедрам, стягивая белье. Почти срывая.

И именно от этого захотелось закричать и забиться в его руках. Воздух в лёгких кончился, и мне показалось, что я сама шагнула, а теперь лечу в чёртову бездну, даже зрение поплыло.

Я попыталась пошевелиться, чтобы вернуть себе хотя бы иллюзию контроля над чем-то, но Коул не позволил.

Лёгкий, скорее игривый, чем болезненный шлепок заставил подавиться с таким трудом добытым вдохом.

— Стой смирно, малышка.

Он снова был прямо передо мной, — успел сменить положение, пока я тщетно старалась отдышаться, — а я смотрела на него и не могла совладать с дрожью, сотрясавшей всё моё тело.

Дин видел.

Его взгляд снова задержался на моей груди, опустился ниже.

— Это даже лучше, чем я думал, — видеть тебя голой, когда я всё ещё одет.

Пока он не сказал, я даже не заметила и не придала значения, а теперь не успела ни возмутиться, ни возразить.

На этот раз он не касался ладонью, а, дразня, провёл кончиками пальцев, растирая липкую и густую влагу, заставляя дрожать ещё сильнее.

Единственное, что я понимала в тот момент, это то, что не могу отвести от него взгляд.

Лицо горело, дышать было нечем, и сердце заходила так отчаянно, а Дин тоже продолжал смотреть. Не просто в глаза, а прямо в душу, не переставая ласкать меня пальцами — так нежно, мучительно неторопливо, и до стона откровенно.

Сознание и зрение теряли фокус, и мир сжался до размеров этого номера, потому что и в этом тоже он не солгал — ему нравилось. Удовольствие, которое он получал от происходящего, было настолько глубоким, искренним и тёплым, что передавалось вместе с дыханием, оседали на влажной коже.

Он никуда не торопился, и время растянулось в вечность, в которую я безнадёжно проваливалась с каждым его касанием.

Дин знал, что делал. Безумное, дурманящее, лишающее воли и связи с реальностью удовольствие выжигали последний разум. Я задыхалась и уже дышала им, послушно замерев, не боясь, но послушно ожидая.

Он придвинулся ещё немного ближе, провел ниже уже тремя пальцами и принялся массировать самое чувствительное местечко с идеально верным нажимом.

Его дыхание тоже сбилось.

Я зажмурилась из-за капли пота, попавшей в уголок глаза, но прекрасно слышала, как сильно ему не терпится.

Занимаясь мной, доводя меня до такого состояния, он и правда, не подумал раздеться.

Как если бы ещё не решил, заслужила ли я того, чтобы он меня трахал.

От этой мысли, — от того, что сама перспектива этого не казалась мне фантастикой, — я судорожно поймала губами воздух.

Дин убрал руку. Провёл ладонью по внутренней стороне моего бёдра, коснулся моего соска быстрым и горячим поцелуем, а потом его ладонь снова прижалась ко мне там, где её, оказывается, так отчаянно не хватало.

— Дин!.. — я почти застонала на выдохе

Он замер.

От понимания произошедшего, от головокружительных ощущений хотелось завыть.

— Повтори, — его голос дрогнул.

Он не двигался, как будто опасался сделать что-то совершенно запредельное, сорваться.

Я тряхнула головой, потому что скорее согласилась бы на пулю в собственный висок, чем сделать это.

Вена на шее Коула билась так сильно.

Придержав за бедро, он снова двинул рукой — так медленно. А потом снова.

Я подалась ему навстречу, но Дин не позволил мне пошевелиться.

— Повтори, Джулия.

Ещё одно поглаживание, которого вдруг стало так мало.

Его пальцы соскользнули ниже и замерли так, что я рисковала бы вывернуть себе руки, будь у меня чуть меньше выдержки, — колени сами собой разъехались шире.

Дин сжал мой подбородок, на этот раз откровенно требуя смотреть себя в лицо.

— Если ты будешь упрямиться, я заставлю тебя кричать моё имя.

Он не угрожал, не давил и точно не причинял мне боли, но, глядя на него, я понимала, что он может это сделать.

И лишь теперь я начинала понимать, что такое Дин Коул на самом деле. Он в самом деле мог заставить меня кричать своё имя. Он мог заставить плакать и целовать ему руки, захлебываясь этими слезами, дрожа от нетерпения и не помня никого и ничего, кроме него.

Он умел управлять людьми. Умел быть таким, чтобы его хотели, — без памяти, без оглядки, без опасений.

Он снова двинул рукой, а потом убрал её.

— Дин… — новый стон вышел почти мучительным, едва ли не умоляющим.

Глаза Коула потемнели.

Он не ответил, вообще ничего не сказал, но принялся расстегивать свою рубашку.

— Смотри сюда.

Даже если бы я хотела, не смогла бы отвернуться. Его пальцы не дрожали, высвобождая пуговицы из петель, и по мере того, как ткань расходилась, мне становилось ещё труднее дышать.

Бросив рубашку прямо на пол, Дин пропустил мои волосы между пальцами, положил ладонь на затылок и сжал пальцы.

— Давай, малышка. Сделай мне приятно.

Даже это чудовищное обращение не резало слух.

Он дышал тяжело и часто, и аромат парфюма, смешавшийся с запахом его кожи, сносил последние ограничения.

Когда он притянул мою голову ближе, я не подумала сопротивляться. Послушно провела раскрытыми губами по груди, накрыла ими его сосок, чтобы именно так, обжигая горячим и влажным дыханием, приласкать языком.

Дин оказался приятным на вкус.

В том, чтобы ласкать его вот так, не было ничего постыдного или отвратительного, к тому же теперь мне было хорошо слышно, как сильно бьётся его сердце.

Отстранившись так же, как отстранялся он, я поцеловала ниже, — медленно, внезапно, — я мазнула губами по рёбрам, потом снова поцеловала над сердцем.

Его пальцы сжались в моих волосах сильнее.

— Молодец. Хорошая девочка.

В голове шумело так сильно, что даже такая похвала не вызвала во мне протеста.

Вся моя кожа будто истончилась и горела. Я уже готова была сама потереться о него, чтобы продлить прикосновение, усилить этот контакт.

Но Дин, хоть и не мог не видеть этого, остался непреклонен.

Быстро, очень по-деловому расстегнув свой ремень, он снял брюки вместе с бельем, небрежно бросил их вслед за рубашкой.

Я задержала плывущий взгляд на его члене.

Больше, чем у Реджинальда. Уже крепко стоящий.

— Нравится? — глухой, севший голос Дина ударил в затылок.

Он знал, что да.

Знал, что я уже потеряна настолько, что готова заскулить от нетерпения.

Обняв меня так, чтобы мы оказались тесно прижаты друг к другу, он легко и щекотно провёл ладонями по моей спине.

Поймал губами губы на вдохе, — всего на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы он направил свой член так, как ему было надо.

Так, чтобы он проехался по мне вместо его ладони или пальцев, и от остроты этих ощущений я прогнулась в его руках.

Цепь откровенно непристойно зазвенела.

Дин сипло засмеялся.

Держа меня за талию так, чтобы я больше не смела дернуться, он потерся о меня снова, а потом опять.

— Дин…

Его имя сорвалось с языка уже так легко.

Жест, которым он сжал волосы на моём затылке, оказался таким привычным.

— Заставить бы тебя просить… Но не сегодня. В следующий раз.

Он потянулся, чтобы ослабить цепь, и когда она поехала вниз, я могла бы упасть, но Дин подхватил.

Усадив себе на колени, он снова погладил мою спину и плечи, а потом заставил немного приподняться и опустил на свой член.

Он вошёл легко, — я уже давно была готова, — но с губ все равно сорвался короткий беспомощный стон.

Дин придержал меня, давая немного привыкнуть, а я дышала приоткрытым ртом, потому что он и правда был большим и твёрдым. Таким, что хотелось заерзать, устраиваясь на нём.

А он опять перехватил меня за затылок, удерживая взгляд.

— Запоминай. Это твоё место в жизни, детектив.

Сжав мои бёдра так крепко, что на них вполне могли остаться синяки, он насадил меня на себя раз, другой, третий.

Остановился, позволяя отдышаться, а потом потянулся к наручникам, одновременно входя в меня глубже.

Сведённые от напряжения руки задрожали, стоило ему только расстегнуть крепления, и мне не осталось ничего другого, кроме как обхватить его плечи.

Больше времени на то, чтобы привыкнуть, Дин мне не оставлял. Он так и не позволил двигаться самостоятельно, направлял меня сам, задавая жёсткий ритм, за которым не оставалось ни стыда, ни растерянности, ни злости, ни страха. Только ощущение его члена во мне и иллюзия того, что весь мир в самом деле отправился в пропасть.