Бьянка — Кеды

Руслан был прав. И мне нечем крыть его обвинения. Я сама назвала Беккера игрушкой, и обратно уже не отмотать.

И сбежала сегодня не от него, не от затянувшейся на всеобщее обозрение перепалки, а от осознания, что мне просто нечего ответить.

Как же я ревновала, когда он миловался со своей девчонкой в актовом зале.

Беккер обнимал ее, скользя открытой ладонью по спине, а я вспоминала, каково ощущать подобное касание на оголенной коже. Как напрягались нервы, точно натянутые струны, а в животе было сладко и томительно.

Беккер склонялся к ее уху и с полуулыбкой шептал, отчего девица застенчиво краснела. А я вспоминала, как на парах мы сидели вместе. И пока я строчила за двоих лекцию, Руслан подсаживался вплотную, наглаживал мое бедро под партой и шептал безумно волнующие пошлости. Или уговаривал сбежать с пар и укрыться ото всех. Несколько раз я даже поддавалась.

Беккер прижимался к ее губам, а я вспоминала, какие они у него мягкие, податливые, а поцелуи напористые и жадные.

Это было неизлечимо. Как и болезнь моей сестры. Но можно было облегчить жизнь, тоже, как и в случае с сестрой. А лекарством выступит расстояние. Как бы обидно не было, но я понимала, что так больше продолжаться не может. Между нами буря. Мы оба не способны успокоиться и принять наше расставание. Мы оба измучены.

Поэтому я решила со следующего года переводиться в другой университет. И первой, кто узнал о моем решении, была мама.

Они с Валей неделю назад вернулись на реабилитацию. И я после учебы каждый день ездила в клинику, чтобы хоть как-то помочь.

Мама пребывала в эйфории и нервном мандраже, поскольку местные врачи подтвердили положительную динамику и взялись за подготовку сестренки к следующей операции. По плану всего осталось три, и Валя сможет жить.

Нет, она полностью никогда не поправится и даже не проживет долгую жизнь. К тому же до конца своих дней будет сидеть на куче препаратов. Но отведенное время все же сможет относительно полноценно жить. Без больничных коек, сиделок, кислородного аппарата, постоянных капельниц. Сможет ходить в школу, ведь ей уже исполнилось семь. Сможет заводить друзей, мечтать и надеяться. Поступить в институт, найти себя в каком-нибудь деле и, может, даже влюбиться.

Но пока очень страшно надеяться. И я старалась просто не думать о том, что будет после. Очень больно разочаровываться и терять надежду. Поэтому оставалось просто жить, помогать маме и улыбаться сестренке.

Сегодня нас из клиники забирал Костя. Маму мы подкинули до квартиры, которую муж до сих пор снимал для нее и Вали. До той самой квартиры, к подъезду которой меня довозил Руслан, пока я безбожно врала ему про себя.

А потом поехали домой. У нас относительный штиль. Костя перестал приходить домой с посторонним женским запахом, реже стал задерживаться в офисе. И я тоже старалась пойти навстречу. Готовила, поддерживала уют, перестала с ним цапаться по любому поводу.

Но сегодня Костя был угрюм, и у меня закралась мысль, что он как-то снова узнал о нашей перепалке с Русланом.

Неужели до сих пор следил? Противно даже думать об этом, хотя доверия я не заслужила.

— Сегодня не смогу вас забрать, — сообщил Костя, пока я повязывала ему галстук. — Вечером полковника гуляем. Сама понимаешь, придется по всем злачным местам прокатить. Водителя прислать?

— Не нужно, — стянула узел потуже. — На такси доберемся.

— Как знаешь.

После пар мы с Лерой пошли в туалет. Я обещала подправить подруге макияж, поскольку она со своим парнем, Керимовым, в кафешку собралась.

Надо же! Вообще не привычно считать их парочкой. Но я заметила, как смотрела на Дениса Лерка, и как тот смотрел на нее. Такое ощущение, что им друг без друга и пять минут тяжело прожить. Это прекрасное притяжение, волшебное чувство единения, когда ты ощущаешь в другом человеке свою родную душу.

— Лерка, как же ты светишься, — я разглядывала счастливую подругу. — Вот уж не думала, что Керимов может быть таким. Как шелковый стал. Не смотрит ни на кого. Ты хоть в курсе, что про вас говорят? Как обсуждают?

— Слышала, — вздохнула подруга, стараясь не дергать веками, дабы не смазать стрелки.

При Керимове никто и рта не раскрывал, но стоило нашим группам разъединиться по своим семинарам, как начиналось.

— А ты не слушай никого, поняла? Пусть треплются. Завистью исходят. А особо разговорчивым Керимов сам рты позакрывает.

— Стараюсь, — мягко улыбнулась девчонка.

Я завершила макияж. Подруга проморгалась и посмотрела на себя в зеркало.

— Классно! — Лера захлопала ресничками, а потом нацепила свои очки. — Спасибо, — довольно бросилась меня обнимать.

— Если хочешь, я могу тебя научить рисовать такие. Это не сложно на самом деле, главное руку набить.

— Хочу, — радостно закивала подруга и снова скомкала меня в своих объятиях.

Возле парковки мы разошлись. Лера убежала к машине Керимова, который уже ее поджидал, а я поспешила к вызванному такси до реабилитационного центра.

Я ненавидела больницы. Даже современные и даже частные. Все равно, каким бы кафелем ни был выложен пол, и какой бы техникой ни оснащались кабинеты, это здание все же оставалось больницей, где лечили людей, где умирали и выздоравливали, где бродили уставшие после смены врачи, и где пахло бинтами и лекарствами.

Первым делом, как только появилась в палате и поцеловала маму с сестрой, пошла в ванную смывать макияж, затем собрала волосы в хвост и накинула поверх одежда белый халат.

— Ник, почитаешь? — спросила Валя, когда мама отлучилась на пост к медсестрам, чтобы уточнить расписание процедур.

Я покосилась на учебник по макроэкономике в своих руках.

— А что ты хочешь? Может, про кролика? Мы не дочитали.

Валюшка помотала своей белобрысой головой.

— Нет, почитай вот эту, что у тебя в руках.

Я замялась.

— Валь, это по учебе.

— Вот и почитай, поспать хочу. Всю ночь тошнило. Не выспалась.

Пришлось внять просьбе сестренки. И когда вернулась мама, Валя уже мирно посапывала.

— Кофе будешь, дочур? — спросила мама. — Не ходи за покупным. Я свой заварила в термосе. Крепкущий.

— Давай, — благодарно согласилась.

И когда мы с ней тихо устроились в уголке палаты на диванчике, я шепотом призналась маме.

— Со следующего года перевестись хочу.

Мама моментально застыла и поставила свою кружку на столик.

— Ника, почему? Ты же так хотела именно туда.

— Хотела, — согласилась я, — но проучившись поняла, что хочу выбрать более специализированный факультет. Поэтому подумываю об Вышке.

— А Костя в курсе?

— Пока нет, но ты ему не говори, ладно? Сама скажу.

— Конечно, дочка, конечно.

Я видела, что она в очередной раз хотела спросить, как мне с ним живется, но знала, что мама не сделает этого. Потому что она боялась. Боялась услышать правду и встать перед выбором. Либо мое счастье, либо здоровье Вали.

Все это было очень тяжело, и я не вправе осуждать, потому что в прошлом сама пошла на этот шаг.

Вскоре пришла медсестра и проводила нас на очередную Валину процедуру.

Пока она лежала, обмотанная проводами и липучками по всему телу, мы с мамой молча ждали окончания. А потом на инвалидной коляске покатили сестренку обратно в палату. Коляску катила мама, я же шла следом.

Шла, пока не увидела их.

На лавочке, привалившись к стене сидела Лера. Рядом Керимов. А впереди этих двоих посреди коридора стоял Руслан.

В не застегнутом больничном халате поверх синего джемпера и темных, в мелкую клетку брюк. Из-под ворота виднелась татуировка, переходящая на шею. Я любила очерчивать ее пальцем, задумчиво рассматривая узоры.

Он был зол, растерян, даже напуган. А еще... В этом его взгляде читались неприкрытое раскаяние и боль.

Я растерянно переводила взгляд с серьезного Керимова, на виновато — испуганную Леру, а потом на Беккера.

И понимала, что он все узнал. Наверняка, Юшкина проболталась. Вот же... Никому нельзя доверять.

Мама, проходя мимо, с интересом покосилась на ребят, а потом оглянулась на меня, вытягивая из омута.

Нужно было действовать. И, в первую очередь, оградить маму и Валю. Поэтому догнала родительницу.

— Мама, я сейчас. Это из моей группы. Наверное, по поводу курсовой.

— Хорошо, Никуш. Если тебе нужно идти, ничего страшного.

Я лишь благодарно кивнула и вернулась к этим.

— Пошли, — процедила сквозь зубы и повела их к пожарной лестнице, где всегда было относительно пусто, потому что в здании большинство врачей и пациентов пользовались лифтами.

По дороге Беккер ухватил меня за плечо.

— Блин, да, подожди ты!

Он что, посреди коридора решил очередной концерт закатить? Ну, уж нет, дорогой.

— Не хватай меня, понял? — я сбросила его руку и завернула к дверям. ведущим на запасную лестницу.

Эти двое тоже за нами пошли. Хотя мне было сейчас все равно от смеси злости, стыда, отвращения и дичайшей растерянности.

Как Лерка могла? Я же просила молчать… Я же просила! Я все ей про себя рассказала. Первый раз так человеку доверилась, открылась, а она…

Спустилась на площадку между этажами, запахнула халат и сверкнула глазами в сторону свой "подружки".

— Что, все рассказала ему, да? — спросила у нее, подавляя истерику, и перевела взгляд на Руслана. — А ты? Не поверил? Пришел лично убедиться? — Руслан спустился по ступенькам и подошел ко мне вплотную. — Ну, убедился? А теперь валите отсюда, — зашипела ему в лицо.

Беккер сжал челюсти, его глаза заволокло темнотой. Черной. Непроглядной.

— В себя приди, — резко тряхнул меня за плечи, а потом совсем неожиданно прижал к себе. — Почему ты мне ничего не рассказала? Почему ты черт возьми, молчала? — его голос срывался на скулеж.

Слова долетали до меня, словно, сквозь туман. Я жадно вдыхала родной, успокаивающий запах. И очень, очень сильно мечтала быть рядом с ним слабой, маленькой девочкой, которую Руслан сможет, непременно, сможет защитить.

Но я любила этого парня, так невыносимо сильно любила... И не могла подвергнуть его опасности. Просто не имела права втягивать в свои проблемы, закапывать его молодость, будущее, свеситься мешком с его плеч и потопить.

— А что бы я тебе сказала? — все же не сдержала слез, бегущих по щекам, и в бессилии шлепнула ладонью по его плечу. — Это ничего бы не изменило. Я все равно продалась. Все, как ты говорил мне. Это правда, Руслан. Продалась с потрохами, лишь бы у нее шанс был.

Руслан мгновенно отстранился и обхватил мое лицо своими широкими ладонями.

— Я бы помог тебе. У моих родителей связи в медицине. Нашли бы выход. Я бы все тебе простил!

Наивный! Наивный, глупый еще и совсем молодой.

— И как бы ты мне помог, интересно? — спросила, утопая в боли, плещущейся в его глазах. — Заставил бы развестись с мужем и взвалил всю ношу на себя? Так что ли? Глупый. Тебе было восемнадцать лет, Руслан! Восемнадцать! Неужели ты думаешь, что я бы решилась повесить все на тебя? На твоих родителей? — я подалась вперед, чтобы слышал только он, и решилась признаться в том, что так долго от него скрывала. — Прости, что так поступила с тобой. Прости, пожалуйста. И эти слова, что я тогда нагородила тебе — все обман. Никакой ты был не игрушкой. Ты был моим всем. Я тогда совсем не соображала, не думала ни о чем. И о нем не думала. Мне было так хорошо с тобой. Решила, что могу себе позволить хоть немного чего-то для себя. Пусть ненадолго.

Глаза напротив стали влажными. И я заметила, как щеке сползла одинокая слеза. Руслана мелко потряхивало. И меня тоже. Мы в эту минуту были оголены друг перед другом.

— Ника, разведись с ним, я помогу тебе, — прошептал Руслан, задевая теплыми губами мою щеку.

Я прикрыла веки и мотнула головой, поджимая рот, чтобы не всхлипнуть в голос, не разрыдаться окончательно.

— Нет! Не проси даже. Ты сможешь без меня. Со временем сможешь. И все будет хорошо.

И хотела уже сбежать, как Руслан снова дернул к себе и зарычал прямо в лицо. Я никогда еще не видела его таким отчаявшимся. Даже в тот вечер. В ресторане. Где он узнал про моего мужа.

— Да какого черта ты несешь? Мне дышать без тебя нечем. Просыпаюсь каждый день и сдохнуть хочется. Потому что увижу тебя и буду, сука, знать, что ты — чужая мне. Может, ты и сможешь без меня, но я не смогу! Я пытался, но у меня нихрена не выходит, понимаешь ты это или нет? Это я уже не знаю, что. Не любовь. Одержимость. Зависимость. Тяга, которая душит тисками. Ника, — Руслан провел дрожащей ладонью по моей щеке, стирая влагу, а я замерла в этом моменте, наслаждаясь касанием, лаской и такими забытыми эмоциями от близости с ним. — Я прошу тебя…

Его слова резали по живому, кромсали мое бедное сердце. Они, как сирены, зазывали сдаться. Его глаза, взгляд, рваное дыхание, запах, сила, исходившая от этого парня — мое роковое влечение, моя роковая тяга.

Но я не могла, как бы сильно этого ни желала. Не могла.

— Нет, — перехватила его ладонь и приложилась к тыльной стороне губами, как к иконе. И в очередной раз с ним прощалась. Но очень надеялась, что Руслан меня поймет. — Если любишь до сих пор — не проси. Потому что я обязана ему до конца жизни. Какой бы Костя не был сволочью, он спас мою сестру. Подарил ей шанс на жизнь. И я не уйду. Я тогда обещала. Только если сам не выгонит.

В кармане запиликал телефон. Я бегло вытерла мокрые щеки и приняла вызов.

— Да, мам… Сейчас… Нет, все хорошо, иду уже, — убрала телефон в задний карман джинсов, прошептала про себя парню напротив "люблю". Люблю так сильно. Как никого в своей жизни. И никогда уже, наверное, не будет. Коснулась приоткрытых губ всего на мгновение, прикрыв глаза. Позволила себе такую слабость. — Прости, если сможешь, — и умчалась наверх, специально задев плечом стоящую на ступеньках Юшкину.