Автобус, натужно гудя, свернул с трассы на разбитую просёлочную дорогу. Алевтина смотрела в мутное окно на знакомые с детства пейзажи: покосившиеся заборы, пыльные поля, редкие перелески. Запах выхлопных газов смешивался с ароматом свежескошенной травы, доносившимся с огородов. Москва, экзамены, шумный бар , встреча с Андреем, их сказочная ночь — всё это казалось теперь далёким сном, который вот-вот развеется.

На соседнем сиденье тяжело вздохнула пожилая женщина в платке, поправляя сумку на коленях.

— Вот и всё, доехали... — сказала она тихо, скорее себе, чем кому-то. — Опять эта пыль, опять эти кочки. А в городе-то асфальт, красота... Но разве ж там дом?

Мужчина впереди, не оборачиваясь, пробурчал: — Да уж, в Москве-то жизнь кипит. А у нас что? Огород да телевизор. Молодёжь вся разбежалась, только старики и остались.

— А куда деваться? — подхватила женщина с соседнего ряда, прижимая к себе внука. — Работы нет, перспектив нет. Вот и едут кто куда. Моя доча в Питере, пишет — хорошо устроилась. А я тут... картошку окучиваю.

Алевтина отвернулась к окну, чувствуя, как к горлу подступает комок. Эти разговоры были словно эхом её собственных мыслей.

— А ты, девонька, тоже небось из столицы возвращаешься? — мягко спросила пожилая соседка, заметив её взгляд. — Учёба там? Или работа?

- В университет ездила поступать.

- Поступила?

- Да,поступила.

- Ну поздравляю! Эх, молодость... — вздохнула женщина. — Всё кажется, что там, за горизонтом, счастье. А оно, может, здесь где-то рядом лежит, да мы его не видим.

Автобус подпрыгнул на очередной колдобине. Кто-то сзади выругался сквозь зубы:

— Когда ж дорогу-то починят? Деньги выделяют, а толку... —

Да кому мы тут нужны... — философски заметил мужчина впереди. — Вот в Москве — там да. Там всё для людей.

Алевтина закрыла глаза. Голоса сливались в монотонный гул, похожий на шум далёкого моря. Она думала о том, как быстро меняется жизнь: ещё вчера она была будущей студенткой с большими планами, а сегодня возвращается в родной посёлок растоптанная в самых искренних чувствах. За окном проплывал знакомый поворот к её дому. Сердце сжалось от тоски и неясной тревоги: что ждёт её там? И сможет ли она когда-нибудь снова почувствовать себя свободной?

Вот и их дом — старый, вросший в землю, но такой уютный и родной.

Мать, Анна Петровна, уже стояла у калитки, вытирая руки о передник. Увидев дочь, она всплеснула руками и поспешила к остановке.

— Ну что, Алевтинка? Поступила? — голос матери дрожал от волнения.

— Поступила, мам, — тихо ответила Алевтина, обнимая её. От матери пахло домом, пирогами и лекарствами. — На экономический.

Мать отстранилась, вглядываясь в лицо дочери. Радость в её глазах смешивалась с тревогой.

— Ну слава Богу. А чего ж такая бледная? Устала с дороги? Пойдём, я тебе баньку истоплю, с дороги-то помыться надо.

Следующие недели потекли медленно и вязко. До начала учебного года оставалось ещё два месяца — целая вечность. Алевтина помогала матери по хозяйству: полола грядки, носила воду из колодца, кормила кур. Мечта о вузе и московской квартире словно отодвинулась на задний план, уступив место привычной деревенской суете.

Но через три недели всё изменилось. По утрам её начало мутить. Запах жареной картошки вызывал отвращение, а от вида парного молока желудок сводило спазмом. Анна Петровна заметила это сразу. — Что это с тобой, доча? Никак заболела? — спросила она за завтраком, глядя, как Алевтина с трудом заставляет себя проглотить ложку каши.

— Не знаю... Тошнит что-то... Может, отравилась чем. Мать нахмурилась и ушла в огород, но Алевтина видела, как она несколько раз украдкой перекрестилась и покачала головой. Вечером подозрение перешло в уверенность.

— Ты никак беременная? — прямо спросила мать, когда они остались одни в доме. В её голосе не было упрёка, только усталая обречённость. Алевтина замерла. Эта мысль ужаснула её сама по себе, но ещё страшнее было то, что за ней следовало.

— Нет... не может быть... — прошептала она, но голос предательски дрогнул.

На следующий день к ним зашёлВитька, местный тракторист. Он давно оказывал Алевтине знаки внимания: дарил полевые цветы, приглашал на танцы в клуб. Он был простым, грубоватым парнем, и она никогда не воспринимала его всерьёз. Он смущённо топтался у калитки, мял в руках кепку.

— Слышь, Аль... Я это... поговорить хотел. Слышал я... ну... про твоё положение.

Алевтина вспыхнула. В деревне слухи разлетались со скоростью ветра.

— И что? — холодно спросила она.

— Выходи за меня замуж, — выпалил он на одном дыхании и поднял на неё глаза. Взгляд был честным и немного испуганным. — Я не какой-нибудь там... Я работать буду. Дом поправим. Ребёнка поднимем. А учиться... ну, потом доучишься. Или заочно.В общем,завтра зайду за тобой, прогуляемся.

Он предлагал ей выход. Спасение от позора. Стабильную, простую жизнь здесь, в деревне. Он предлагал ей забыть о Москве, о вузе, о балконе с фиалками. Алевтина смотрела на него и видела своё будущее: покосившийся дом, вечные заботы о хозяйстве, пелёнки, крик младенца и лицо этого простого парня напротив за ужином. Мечта разбилась вдребезги, как упавший стакан. Что делать? Принять его предложение — значит похоронить себя заживо в этой глуши. Отказать — значит стать матерью-одиночкой с клеймом«принесла в подоле», без образования и перспектив. Оба пути вели в тупик.

На следующий день.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая пыльную улицу в тёплые оранжевые тона. Алевтина сидела на крыльце, перебирая в памяти события последних недель. Тишину нарушил звук приближающегося трактора. Она сразу узнала этот натужный, хриплый гул — так работал старенький«Беларусь»Витьки. Он остановил трактор у их калитки, заглушил мотор, который ещё пару раз чихнул и затих. Витька спрыгнул с высокой ступеньки, вытирая руки промасленной тряпкой. На нём была выцветшая клетчатая рубашка с закатанными по локоть рукавами, открывавшими сильные, загорелые руки в мелких царапинах и машинном масле. Его лицо, обычно добродушное, сейчас было сосредоточенным и немного напряжённым. Светлые волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Он подошёл к забору, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Аль... это... слышь, — начал он, не глядя ей в глаза и ковыряя носком тяжёлого ботинка сухую землю. — Сегодня в клубе танцы будут. Магнитофон новый привезли, говорят. Пойдёшь?

Алевтина подняла на него взгляд. Она видела его искреннее волнение, его желание сделать для неё что-то хорошее, простое и понятное ему. Но внутри у неё всё сжималось от тоски. Она вспомнила московские проспекты, где неслись дорогие автомобили, запах Андрея и нежность его ласковых рук...

— Вить... — тихо сказала она, и в её голосе не было ни капли кокетства. — Я не знаю. Что-то не хочется.

Он наконец посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула обида.

— Да ладно тебе. Чего дома-то сидеть? Посидим, потанцуем. Я ж не просто так... Я ж тебе вчера предложение сделал. А это... ну, это так, чтобы ты не думала, что я только про хозяйство.

Алевтина вздохнула. Его прямота и простота сейчас казались ей невыносимой грубостью.

— Вить, ты хороший парень, правда, — начала она осторожно. — Но танцы в клубе... это не то. Это всё... как из другой жизни.

— А какая тебе жизнь нужна? — он нахмурился, и его простое лицо стало почти сердитым. — Ты думаешь, я не вижу, как ты нос воротишь? Думаешь, я не понимаю? Ты всё о своей Москве мечтаешь. А тут что? Трактор вонючий да грязь? Так я тебе не эти... как их... из телевизора. Я тебе реальную жизнь предлагаю.

Его слова били наотмашь своей правдивостью. Он был честен до мозга костей, и именно эта честность делала пропасть между ними непреодолимой. Алевтина вдруг с пронзительной ясностью поняла, что скучает даже не по Москве, а тем возможностям для роста,что она дает.

— Вить, дело не в том, что ты тракторист, — она покачала головой. — Дело в том... что мы с тобой хотим разного. Ты хочешь дом и детей прямо сейчас. А я... я даже не знаю, чего я хочу теперь.

Он молча смотрел на неё несколько секунд, переваривая услышанное. Потом сплюнул в пыль и глухо сказал:

— Ладно. Понял я всё. Ты всё равно ко мне придёшь, когда твой городской фраер про тебя забудет. Он развернулся и пошёл к своему трактору, оставив Алевтину одну на крыльце. Его тяжёлые шаги по сухой земле звучали как приговор её прошлому и будущему одновременно. Она смотрела ему вслед и чувствовала себя запертой в клетке, ключ от которой был потерян где-то на шумных московских улицах.

Вечером она долго сидела на крыльце, глядя на темнеющее небо. В голове билась одна-единственная мысль:«Я не могу здесь остаться. Я не для этого столько трудилась».

Июль в деревне — это время, когда воздух густеет от запахов разнотравья, горячей земли и созревающих овощей. Дни стояли длинные, солнечные, наполненные монотонным стрекотом кузнечиков и далёким гулом техники с полей. На огородах зрели огурцы и помидоры, их листья уже начинали желтеть по краям от зноя. На грядках, словно зелёные солдатики, выстроилась морковь. В садах ветви яблонь клонились к земле под тяжестью плодов, и сладкий аромат спелых фруктов смешивался с запахом свежескошенной травы, который ветер разносил по всей деревне. Это была пора тяжёлой, но привычной работы: бесконечной прополки, полива из лейки и сбора урожая, который потом нужно было закатывать в банки на зиму. Именно в эту атмосферу Алевтина вернулась из Москвы. Мечта о вузе и столичной квартире словно отодвинулась на задний план, уступив место привычной деревенской суете. Она помогала матери, но всё валилось из рук. Мысли о будущем и о ребёнке не давали покоя.

Однажды вечером, когда дневная жара спала, они сидели на крыльце. Анна Петровна штопала старый носок, а Алевтина молча смотрела на темнеющее небо.

— Мам... — тихо начала Алевтина, теребя край платья. — Я решила.

Мать отложила шитьё и внимательно посмотрела на дочь. В её глазах читалась тревога и безграничная любовь.

— Что ты надумала, дочка? — голос её был мягким, но в нём слышалась сталь.

— Я поеду в Москву. К первому сентября. Буду искать Андрея.

Анна Петровна тяжело вздохнула.

— Ох, Алевтинка... Ты же понимаешь, что это непросто? Город чужой, отец ребёнка... Может, он и знать тебя не хочет теперь. А тут Витька... Он хоть и простой, но надёжный. Не бросит.

— Мам, я не могу здесь остаться, — твёрдо сказала Алевтина, глядя матери прямо в глаза. — Я не для этого столько трудилась. Я поступила в вуз. И я беременна, а не больна. Беременным учиться никто не запрещал.

Она говорила уверенно, и эта уверенность удивила даже её саму.

— Я не буду прятаться. Не буду жить по чужим правилам и выходить замуж из-за ребёнка. Я хочу дать этому малышу шанс на лучшую жизнь. И себе тоже. Мать долго молчала, глядя куда-то вдаль, на поля. — Тяжело тебе одной-то будет... — наконец произнесла она.

— Я не одна, мам. У меня есть ты. И у меня будет ребёнок. А Витька... он хороший, но это не его путь и не мой.

Анна Петровна посмотрела на упрямо сжатые губы дочери и увидела в ней ту же силу характера, что когда-то привела её саму в этот дом.

— Ну что ж... — она снова взяла носок. — Тогда будем собираться. Тебе в городе много чего понадобится. И для учёбы, и для малыша. В её голосе уже не было осуждения, только спокойная решимость помочь дочери осуществить свой выбор, каким бы трудным он ни казался.