СОФИЯ

31 декабря. Подмосковье.

Воздух в нашем загородном доме пах хвоей, корицей и чем-то неуловимо дорогим — смесью старых книг в библиотеке, воска, которым натирали паркет, и едва уловимого аромата маминых духов. Это был запах абсолютного, непоколебимого уюта. В отличие от квартиры Сергея, где, я уверена, сейчас царит хаос, смех и запах мандаринов вперемешку с чем-то жареным, здесь всё было выверено до мелочей. Каждая ёлочная игрушка ручной работы из муранского стекла висела на своём, строго отведённом ей месте. Стол в большой столовой был сервирован тончайшим фарфором с золотой каймой, и свечи в серебряных канделябрах отбрасывали на стены причудливые тени.

Я сидела в своей комнате на втором этаже, глядя в окно на заснеженный сад. За окном медленно кружились крупные хлопья снега, укрывая землю белоснежным одеялом. Внизу слышались приглушённые голоса: мама давала последние указания прислуге, дедушка ворчал на бабушку за то, что она «слишком рано включила эту современную музыку», а папа... Папа, наверное, проверял что-то по работе в своём кабинете.

Дверь тихо скрипнула, и в проёме показалась голова мамы. Её волосы были уложены в элегантную причёску, а в глазах плясали озорные искорки.— Софи, ты чего тут прячешься? — спросила она. — Мы с отцом хотим тебя поздравить. Это же надо так — вся сессия на «автомате»! МГИМО не даёт поблажек, а ты у нас просто умница.

Она подошла и села рядом на кровать, обняв меня за плечи.— Я так тобой горжусь. И отец тоже. Он говорит, что твоя голова на плечах — это его лучшая инвестиция.

Мы спустились вниз. Папа, Андрей Владимрович, стоял у камина, держа в руке бокал с коньяком. Он был в тёмном кашемировом свитере, который невероятно ему шёл, подчёркивая его спортивную фигуру и благородную седину на висках.— Дочь! — его голос был низким и тёплым. — Ну что, будущий дипломат? Готова к новым вершинам? Слышал от декана, что тебя хотят отправить на стажировку. Но это всё потом. А что за проект такой "Код Москвы", до меня дошли слухи,что планируется твоя выставка.

Мы обнялись. От него пахло дорогим парфюмом и табаком (он давно бросил курить сигары, но этот запах, казалось, въелся в его свитер навсегда).— Папа, это не только моя заслуга. Мне очень помог один человек.— Сергей? — мама тут же оживилась. — Тот самый талантливый фотограф? Ты нам о нём рассказывала.

Я почувствовала, как щёки предательски теплеют.— Да. Мы вместе готовились к этому проекту. И... выставка по ней назначена на весну.

Я рассказала им о встрече с кураторами в «Артплее», о концепции выставки«Москва: Код доступа». О том, как мы часами обсуждали свет, ракурсы и то самое ощущение города, которое Сергей умеет ловить через объектив.— Выставка? — дедушка оторвался от газеты. — Это дело хорошее. Искусство должно быть живым. А то эти ваши... как их... инсталляции из мусора я не понимаю.— Витя! — бабушка легонько толкнула его локтем в бок. — Не ворчи. Софочка у нас творческая личность. Это замечательно.

Папа задумчиво кивнул:— Сергей... Значит, он не просто парень с фотоаппаратом? У него есть видение?— Да, папа. У него есть видение. И талант. И вообще он студент мехмата.

Разговор о Сергее потёк легко и непринуждённо. Родители засыпали меня вопросами: откуда он родом (из простой семьи), чем увлекается (фотография, математика), какие у него планы (самые серьезные). Я отвечала честно, но старалась не выдавать всей глубины моих чувств. Для них он пока был просто «молодым человеком дочери», перспективным проектом. Но я видела одобрение в глазах отца и материнскую теплоту во взгляде мамы.

Ближе к одиннадцати вечера дом наполнился голосами папиных родителей. Они приехали из своего особняка по соседству на чёрном «Мерседесе» с водителем. Владимр Владимирович был всё таким же суровым главврачом сети клиник, а бабушка Геля - Ангелина Эдуардовна — утончённой светской дамой, которая знала всех и вся в Москве.

Начались приготовления к главному моменту ночи. Мы все собрались в столовой. Огромная ель переливалась огнями. Дедушка открыл бутылкуDom Pérignon1998 года — это была традиция ещё с тех времён, когда мои родители только поженились.

Я стояла между мамой и папой, сжимая в руке бокал с безалкогольным сидром (тоже традиция — я никогда не пила алкоголь за семейным столом). Дедушка начал обратный отсчёт своим командным голосом:— Десять! Девять! Восемь!..

На слове «Один!» дом взорвался звоном бокалов и криками «С Новым годом!». Я подняла глаза и увидела лица самых близких мне людей: счастливые глаза мамы, гордую улыбку папы, хитрый прищур бабушки и суровое, но мягкое выражение лица деда.

— Ну что, молодёжь, готовы к главному испытанию вечера? — громогласно объявил дедушка, — Я вытянул своего «Санту», и это будет эпично!«Тайный Санта» в нашей семье был традицией с незапамятных времён. Правила были строгими: бюджет не ограничен, но подарок должен быть с душой и, желательно, с какой-нибудь забавной историей или намёком. Записки с именами тянули ещё в середине декабря, и всё это время домочадцы ходили вокруг друг друга с заговорщицким видом.Мы все вышли из-за стола и разместили у камина. Под огромной елью, рядом с горой красиво упакованных коробок, стоял серебряный поднос для карточек.— Итак, дамы и господа! — провозгласил папа, взяв на себя роль ведущего. — Начинаем церемонию вручения! София, тебе слово как самой юной.Я улыбнулась и взяла первую коробку. Она была небольшой, но тяжёлой, и упакована в бархатную бумагу глубокого изумрудного цвета. Внутри оказался изящный ежедневник отSmythsonв кожаном переплёте.— Дедушка! — ахнула я. — Это же... Это невероятно!Дедушка хмыкнул, поправляя очки:— В твоём МГИМО без хорошей канцелярии никуда. А я помню, как ты жаловалась, что теряешь мысли. Здесь есть раздел для идей. Для твоей выставки пригодится.Я подбежала и крепко обняла его. От него пахло табаком и зимним воздухом.Следующей была бабушка. Её подарок был завёрнут в золотую бумагу с бантиком. Она сняла крышку с коробки и замерла.— Боже мой... — прошептала она, доставая оттуда шаль из пашмины цвета слоновой кости. — Андрей... Это же... Это безумно дорого!Папа лишь скромно улыбнулся:— Ты мёрзнешь по вечерам на террасе. Теперь тебе будет тепло.Бабушка посмотрела на него с такой нежностью, что даже дедушка рядом смущённо кашлянул и отвернулся к камину.Мама получила свой подарок от меня. Это была огромная корзина с набором для спа: соли для ванн из Мёртвого моря, ароматические свечи с запахом инжира и шёлковый халат.— Софи, ты меня балуешь! — мама рассмеялась и поцеловала меня в лоб. — Теперь я буду пахнуть как райский сад!Наконец, папа взял свой подарок от мамы. Это был большой, тяжёлый свёрток. Он развернул бумагу и увидел кожаный кейс для документов.— Так-так... — протянул он, открывая замки. Внутри лежал новый планшет последней модели в чехле из телячьей кожи. — Дорогая моя... Это уже перебор.— Ничуть, — мама чмокнула его в щёку. — Твой старый вечно разряжался во время видеоконференций. А этот... этот будет держать тебя на связи с миром.Последним свой подарок открывал дедушка. Ему досталась коробка от меня и папы. Внутри лежал дорогой набор для ухода за бородой (дедушка гордился своей седой бородой )— Хм... — дедушка повертел в руках флакон с маслом для бороды. — Ну-ну... спорим,в следующем году моя борода будет лучше,чем у Деда Мороза!Атмосфера стала ещё теплее. Мы смеялись, обменивались шутками и обсуждали подарки. Папа шутил, что теперь дедушка будет пахнуть как молодой юнкер, а мама убирала оберточную бумагу в специальную корзину.И в этот момент, когда я уже собиралась отойти в сторону, чтобы не мешать взрослым, мама загадочно переглянулась с отцом.— Софи, постой, — мягко сказала она, останавливая меня. — У нас есть для тебя ещё кое-что. Это, конечно, не по правилам «Тайного Санты»... Но мы с папой решили, что твой успех заслуживает особого поощрения.Папа кивнул и протянул мне длинный, плоский конверт из плотной дизайнерской бумаги. Он был тяжёлым и на ощупь напоминал билетную книжку.— Что это? — я с удивлением взяла его в руки.— Открывай, не томи! — подбодрила мама, глаза которой сияли от предвкушения.Я аккуратно надорвала край конверта. Внутри лежали два билета в партер на концерт моей любимой группы. Той самой, на которую я мечтала попасть уже несколько лет. Мои руки задрожали.— Мама... Папа... — голос сорвался на шёпот. Я подняла на них глаза, полные слёз. — Это же... Это невозможно! Откуда?Мама просто улыбнулась своей самой тёплой улыбкой:— У папы есть кое-какие связи. Мы подумали, что это будет лучшим подарком к твоей блестящей сессии. И... может быть, ты захочешь взять с собой своего фотографа? Ему тоже будет полезно немного отдохнуть и посмотреть на живую музыку.Я бросилась к ним обоим, обнимая так крепко, как только могла.— Спасибо! Спасибо вам огромное! Я вас обожаю!Именно в этот момент полного семейного счастья мой телефон завибрировал в кармане платья. На экране высветилось имя:Сергей.

Я отошла в коридор, чтобы ответить на звонок Сергея...

Сердце пропустило удар.— Алло? — мой голос прозвучал тихо-тихо.— София? Привет... С Новым годом тебя, — выдохнул он в трубку. Его голос был немного приглушённым, но я узнала бы его из тысячи. На заднем фоне слышался гул множества голосов и чей-то пьяный смех.

Мир вокруг на мгновение сузился до размеров этого маленького экрана телефона.— Серёжа? Привет... С Новым годом! Я так рада тебя слышать.— Я... я просто хотел тебя поздравить. У нас тут веселье дикое. Игорь опять всех перепел...

Я невольно улыбнулась. Я представила эту картину: шумная квартира Сергея, Игорь с гитарой, Марина с её скептической улыбкой...— А у нас тихо... Семейный уют. Мы как раз закончили играть в Санту.— Я видел твои сторис. Билеты на концерт — это круто.

Он видел мои сторис? От этой мысли по спине пробежали мурашки.— Да... Спасибо родителям. А ты как? Не жалеешь?

Он понял меня без лишних слов.— О чём? О том, что ты не здесь? Конечно, жалею. Но я понимаю про традиции... И про Монпелье.

Это было так по-взрослому. Так правильно. Он не давил, не обижался, просто принимал реальность такой, какая она есть.— Это не значит... — начала я торопливо, чувствуя необходимость оправдаться.— Я знаю, что это не значит. Всё нормально. Просто хотел услышать твой голос перед тем, как мы пойдём запускать фейерверки во дворе.

В трубке повисла тишина, наполненная тысячей невысказанных слов.— Береги себя там... И передавай всем привет.— Обязательно передам. И ты... хорошо отдохни там со своими. Созвонимся завтра?— Конечно.

Мы попрощались. Я ещё несколько секунд стояла в пустом коридоре, прижимая телефон к груди и слушая гудки отбоя. А потом вернулась к семье с улыбкой на лице, которая стала чуть шире и искреннее после этого звонка.

Утро 1 января

Утро первого дня нового года было ленивым и сонным. Мы завтракали поздно: блинчики с икрой, сырники со сметаной, свежевыжатый апельсиновый сок. Разговор снова вернулся к выставке.— Значит, весной? — уточнил папа за чашкой кофе. — Что ж, это хорошее время для искусства. Природа просыпается...— Мы уже начали отбор работ, — сказала я с набитым ртом (блинчик был божественным). — Кураторы хотят сделать акцент на контрасте старого и нового города.

После завтрака начались сборы. Наше путешествие в Монпелье было такой же нерушимой традицией, как оливье на столе или бой курантов. Мы летели частным бортом из аэропорта Внуково-3. Это было быстро, комфортно и без суеты обычных аэропортов.

Мама укладывала чемоданы Louis Vuitton (у каждого свой), папа проверял документы для аренды шале (мы всегда снимали одно и то же — роскошный дом с видом на склоны), а я собирала свой горнолыжный костюм и шлем.

Перелёт занял всего три с половиной часа. Когда мы приземлились в аэропорту Монпелье-Средиземноморье, нас уже ждал трансфер — чёрный внедорожник Mercedes-Benz GLS с водителем по имени Жан-Пьер (он возил нас последние пять лет).

Монпелье встретил нас ослепительным солнцем и полным отсутствием снега. Вместо заснеженных елей здесь были пальмы и кипарисы, а вместо сугробов — зелёная трава газонов. Воздух пах морем (до побережья было всего полчаса езды), лавандой из Прованса и чем-то южным, пряным.

Наше шале находилось в Серр-Шевалье — одном из крупнейших горнолыжных курортов региона (хотя до Альп отсюда было далековато). Это было огромное деревянное строение в альпийском стиле с панорамными окнами во всю стену и собственным спа-комплексом с бассейном и сауной на цокольном этаже.

Вечером мы собрались на террасе с бокалами глинтвейна. Солнце садилось за горы, окрашивая снежные вершины в розово-золотые тона. Было тихо и спокойно.

На следующее утро мы отправились на склоны. Папа был заядлым лыжником старой школы: он любил скорость и крутые «чёрные» трассы («чёрные» во Франции обозначаются чёрным ромбом). Мама предпочитала спокойные «синие» трассы или просто гуляла по курорту с термосом чая из горных трав. Дедушка надел снегоступы и ушёл исследовать лесные тропы, а мы с бабушкой пошли в спа.

Папа выбрал трассуLa Rua. Она была сложной даже для опытных лыжников: узкая полоска снега между скалами , резкие повороты и сильный уклон.

Я видела его фигуру в ярко-красном костюме далеко внизу склона. Он летел стрелой, оставляя за собой идеально ровные дуги на снегу.

***

Белая тишина и красная тревога

Утро 2 января должно было стать продолжением праздника. По плану, мы должны были проснуться поздно, спуститься на завтрак с видом на заснеженные пики, а затем папа, полный сил и азарта, повёл бы нас на «синие» трассы — учить меня и маму новым поворотам. Но утро началось не с запаха кофе и круассанов, а с тревожной тишины.

Я проснулась от того, что в доме было слишком тихо. Обычно к восьми утра в шале уже кипела жизнь: приглушённые голоса прислуги на кухне, звук кофемашины, звон посуды. Сейчас же стояла гнетущая, ватная тишина, нарушаемая лишь воем ветра за окном.

Я подошла к панорамному окну спальни. Мир снаружи изменился до неузнаваемости. То, что вчера было живописным альпийским склоном, сегодня превратилось в сплошное белое марево. Снегопад, начавшийся ещё ночью, усилился до состояния стихийного бедствия. Ветер гнал плотные облака снега горизонтально, сметая всё на своём пути. Видимость была нулевой — я с трудом могла различить очертания соседнего шале в ста метрах от нас.

Сердце неприятно кольнуло. Папа ушёл кататься ещё до обеда вчерашнего дня и я не слышала,когда он вернулся вечером.

Я накинула халат и спустилась вниз. В гостиной горел камин, но он не мог согреть ледяного ужаса, сковавшего дом. Мама сидела на диване, сжимая в руках телефон так, будто это была спасательная соломинка. Рядом с ней, прямой как струна, сидел дедушка Владимир Владимирович. Его лицо было серым, а взгляд устремлён в одну точку — на огонь в камине. Бабушка Ангелина стояла у окна, нервно теребя пояс своего шёлкового халата.

— Доброе утро... — тихо сказала я, хотя понимала, что оно совсем не доброе.

Мама подняла на меня глаза. В них плескалась паника, которую она отчаянно пыталась скрыть.— Софи... Папы до сих пор нет. Я звонила ему раз двадцать. Телефон выключен или вне зоны доступа.— Может, он... — я запнулась. — Может, он зашёл в кафе погреться? Или у него сел телефон?— В такую погоду? — дедушка впервые подал голос. Он говорил медленно и глухо. — Андрей знает правила безопасности лучше всех нас. Он бы не стал рисковать. И он бы предупредил.

Мы все посмотрели на окно. Снегопад не утихал.— Я звонила на ресепшн отеля и в службу спасения курорта, — сказала мама дрожащим голосом. — Трассы закрыты с трёх часов дня вчерашнего дня из-за риска схода лавин. Все службы работают в режиме повышенной готовности. Они говорят... они говорят, что поисковые группы уже вышли на склоны.

Слово «поисковые группы» повисло в воздухе страшным приговором. Это не просто «кто-то потерялся». Это означало, что человек может быть ранен или...

Дедушка резко встал.— Так. Хватит паниковать. Екатерина, возьми себя в руки. София., - Он посмотрел на меня своим стальным взглядом.— Ты звонила в консульство? У нас есть страховка класса «А». Она покрывает эвакуацию вертолётом. Нужно задействовать все каналы.

Я кивнула и тут же начала звонить по номерам страховой компании, которые были записаны в моём телефоне. Пока я слушала гудки и механический голос автоответчика на французском и английском, дедушка отдавал распоряжения по телефону на своём уровне — я слышала обрывки фраз: «...мобилизовать контакт вSavoie...», «...нужен трекинг сигнала...», «...готовьте борт».

Время тянулось мучительно медленно. Часы показывали десять утра. Мы сидели в гостиной, не смея отойти друг от друга дальше чем на пару шагов. Снег за окном превратился в сплошную белую стену.

Около полудня нам позвонили со службы спасения курорта.— Мадам? — голос оператора был уставшим. — Мы нашли вашего мужа. Он жив.Мама вскрикнула и закрыла рот рукой. Я почувствовала, как по щекам текут слёзы облегчения.— Он... он в сознании?— Да, мадам. Он в сознании и может говорить. Но его состояние оценивается как тяжёлое. Он получил травму спины при падении на трассеLa Rua. Мы оказали ему первую помощь на месте: зафиксировали позвоночник, ввели обезболивающее и поставили капельницу для стабилизации давления.

Мама передала телефон дедушке. Тот слушал молча, лишь кивая головой.— Понял вас. Мы вылетаем к вам немедленно. Подготовьте его к транспортировке в базовый госпиталь У нас есть свой медицинский борт, он будет у вас через три часа.

Он положил трубку и посмотрел на нас.— Он жив. У него травма позвоночника. Подробности будут после полного обследования (IRM). Мы летим за ним. Собирайтесь. Немедленно.

Больница в Гренобле

Через два часа мы уже были в воздухе на нашем частном самолёте. Лететь до Гренобля было недолго, но эти полтора часа показались мне вечностью. Мама сидела рядом со мной, её рука была ледяной. Дедушка смотрел в иллюминатор с каменным лицом.

В госпитале нас встретил врач-нейрохирург. Он говорил по-английски бегло и профессионально сухо.— Ваш муж поступил к нам с компрессионным переломом позвонков L1 и L2 поясничного отдела позвоночника. Также есть подозрение на ушиб спинного мозга. Мы провели полное обследование: компьютерную томографию и магнитно-резонансную томографию.

Он показал нам снимки на экране монитора. Для меня это были просто серые пятна и белые линии, но мама побледнела ещё сильнее.— Что это значит? — спросил дедушка жёстко. — На понятном языке.— Это значит, что позвонки разрушены под давлением. Спинной мозг не перерезан, но он сдавлен и воспалён. Пациент испытывает сильную боль и не чувствует ног. Это называется параплегия или парапарез, в зависимости от степени поражения нервных волокон.

Мама тихо застонала.— Он будет ходить?Врач снял очки и устало протёр глаза.— Прогноз осторожный. Операция необходима немедленно для декомпрессии спинного мозга и стабилизации позвоночного столба с помощью металлоконструкции — винтов и стержней. Мы проведём операцию через час.

Нас пустили к нему в палату интенсивной терапии перед операцией. Папа лежал на высокой кровати, подключённый к мониторам. Его лицо было бледным до синевы, под глазами залегли чёрные тени от боли и усталости. Но когда он увидел нас, его губы дрогнули в слабой улыбке.

— Девочки мои...Мама бросилась к нему, но остановилась в шаге от кровати, боясь прикоснуться.— Андрей... Господи... Как ты нас напугал...— Ерунда... — прошептал он хрипло. — Споткнулся на вираже... Ноги... не чувствую ног...Его голос сорвался. В глазах отца я впервые в жизни увидела страх — животный, первобытный ужас человека перед потерей контроля над собственным телом.

Дедушка подошёл к кровати и положил руку ему на плечо — единственное место, где не было проводов.— Держись, сынок. Ты боец. Мы тебя вытащим отсюда быстрее, чем ты думаешь. Я уже распорядился готовить палату в нашей клинике в Москве. Там лучшее оборудование для нейрореабилитации.Папа прикрыл глаза:— Спасибо... папа...В палату вошли медсёстры со шприцами.— Мсье Андре? Пора готовиться к операции.Его увезли через пять минут. Мы остались стоять посреди стерильно-белой палаты, слушая писк мониторов удаляющейся каталки.

***

Операция длилась шесть часов. Врач вышел к нам из операционной с непроницаемым лицом хирурга после тяжёлого вмешательства.— Операция прошла успешно. Мы смогли устранить компрессию и зафиксировать позвонки. Теперь всё зависит от способности организма к восстановлению и от интенсивной реабилитации .

Мы забрали его через сутки специальным медицинским бортом нашей клиники («Клиника Позвоночника», принадлежащая холдингу отца). Полёт домой был похож на кошмарный сон: папа лежал на специальной медицинской кушетке внутри самолёта-реанимобиля, подключённый к аппарату искусственной вентиляции лёгких и системам мониторинга. Рядом с ним неотлучно дежурил врач-реаниматолог.

Когда самолёт приземлился во Внуково-3 уже поздно вечером 3 января, нас ждал кортеж из трёх машин скорой помощи класса «С» (реанимобили). Папу перегрузили так быстро и профессионально, что мы едва успели попрощаться с ним взглядом через стекло машины перед тем, как она с мигалками сорвалась с места и умчалась в сторону клиники.

Мы ехали следом на нашем внедорожнике в полной тишине. За окном проносились заснеженные поля Подмосковья, но праздничного настроения не было и в помине. Дом встретил нас тёмными окнами и гулкой пустотой.

Я поднялась в свою комнату и упала на кровать лицом в подушку. Запах хвои от ёлки внизу теперь казался мне запахом больницы — стерильным и безжизненным.Всё изменилось за одни сутки. Мир рухнул из-за одного неверного поворота на горном склоне.А я лежала одна в темноте своей комнаты и думала о том, как хрупка человеческая жизнь и как быстро праздник может превратиться в борьбу за выживание .