Новости о том, что компания Монтолоне представила новую модель отслеживающих устройств, которая с треском провалила испытания, разлетелись по СМИ.

Журналисты писали, что акции компании Монтолоне резко полетели вниз, в то время как проект Руджери побил новые рекорды на рынке.

Я знала, что была тому причиной, и от этого было мерзко на душе.

Фауст же провёл последнюю неделю на работе, возвращаясь ровно в семь с несколькими бутылками дорого шампанского и едой из своей любимой китайской забегаловки.

Мы проводили вечера. Болтая о всякой ерунде. Сначала это были разговоры о выставках и книгах, а потом они плавно перетекли в обсуждение историй из жизни.

Фауст учился в Лондоне. Он рассказывал про бары, вечно сырую и угрюмую Британию, а я цеплялась за каждое сказанное им слово, собирая в своей голове его портрет по крупицам.

Кое-что ещё произошло в эту неделю.

Теперь мы ложились спать в одно время. И я больше не могла лгать себе о том, что Руджери лез обниматься только в бессознательном состоянии, пока спал.

Осознание того, что Фауст тянулся ко мне в своеобразной и извращенной манере, пугало.

Могла ли я рассчитывать на то, что он не предаст меня снова?

Конечно, нет.

Но наш первый месяц брака не закончился перестрелкой и это давало надежду на «долго и почти счастливо».

За собой я заметила ещё более пугающие вещи, чем объятия Фауста по ночам. Я стала судорожно запоминать всё, что говорил мой муж и постоянно прокручивать это у себя в голове, ища скрытые смыслы и подтекст.

Элеттра сказала, что это тревожный звоночек. Рената же промолчала и это напугало меня ещё больше предположения Элеттры.

Фауст Руджери начинал мне нравиться. Не в романтическом плане (которого между нами и быть не могло), а как партнер по клетке, который был вынужден находиться со мной рядом.

Маддлен назвала это Стокгольмским синдромом, а я не смогла оспорить её выводы и это злило.

Всё было… сложнее любви или диагнозов.

Мы стали подобием команды.

Фауст по-настоящему меня слушал. Был внимателен к мелочам, хоть и пресекал все мои вопросы, которые могли бы помочь нам сблизиться.

Как он провёл детство?

Почему у него столь натянутые отношения с Франческой?

Кто была та девушка, которая впервые разбила ему сердце?

Всё, что я знала о своём муже могло поместиться в один небольшой блокнот, если бы я вела записи через строчку.

И всё же, это было лучше, чем ничего, хоть и пространство между этих строк манило своей неизвестностью.

Пробелы были везде.

Как он подружился с Этторе, Акиле и Кармином? На первый, второй и третий взгляд парни были слишком разными для дружбы, а уж тем более для братской клятвы на крови.

Почему Руджери не женился на Аурелии Риччи? Она была очень выгодным союзом для его семьи. В чем был смысл встречаться так долго, чтобы потом бросить её одним днём?

Как он узнал о том, что Таддео Монтолоне решил посвататься к моему отцу? Какая кошка пробежала между этими двумя, раз Фауст решил похоронить возможность на счастливый брак, лишь бы увести меня из-под носа Монтолоне?

У Фауста было полно идиотских ритуалов и привычек. Я всерьез заподозрила у него ОКР.

Он никогда не ложился спать, если не приоткроет окно и не проверит пистолет, что лежал в небольшой тумбочке с его стороны кровати.

Я пыталась узнать зачем ему нужно было оружие, когда дом, будто рождественская елка гирляндами, был увит устройствами слежения, но Фауст не ответил.

Он вообще ревностно охранял границы своих идиотских привычек.

Например, он ел только то, что Розария готовила при нём.

Боялся ли Фауст отравления?

Возможно.

Но почему тогда он скупал недельный запас острой тайской лапши в ни чем не примечательной забегаловке – оставалось загадкой.

Подстраиваться под его странноватое поведение было сложно.

Фауст раздражался, когда ключи лежали не на том месте на тумбочке, когда я пила из его кружки или же оставляла фен не на столике возле окна в ванной. Обязательно рядом с расческой.

Ещё больше он ненавидел сюрпризы. Его дни были полностью спланированы.

Уверена, раньше и секс с Аурелией стоял где-то по графику. Ни минутой позже, ни минутой раньше.

Поэтому Фауст взбесился, когда за завтраком я объявила ему об изменении в наших субботних делах:

– Элеттра сказала, что в их доме был скандал. Лоренцо Ринальди настоял на том, чтобы Таддео Монтолоне женился на его дочери.

Фауста будто посадили на электрический стул. Он ерзал, со своей чашкой кофе в руках, кривился и одновременно злорадно улыбался.

– Если так повезло твоей подружке, то я не хочу, чтобы ты приводила её к нам домой. – холодно диктовал условия Руджери. – Ты одумалась и сдала ваш сговор, поэтому я был милосерден, хоть и должен был прострелить вам обоим колени.

Мне не нравился его рабочий тон, которым Фауст напоминал мне о том, каким подонком он был. В такие моменты он напрочь забывал тот факт, что мы были женаты и лишний раз только расширял бездонную пропасть между нами.

– Он женится не на Элеттре. – сдержанно поправила я Фауста, стараясь не думать о том, что тот считал себя великим меценатом, даровавшим мне право на жизнь. – Марианджела с ним переспала и рассказала об этом Лоренцо.

Лицо Фауста вновь расплылось в ядовитой улыбке, демонстрировавшей ряд ровных белоснежных зубов.

В такие моменты я снова вспоминала о том, что, раз Кармин и Этторе смогли забить того парня в Аспене до смерти, то и Фауст ничем от них не отличался. Пусть и не походил на того, кто готов запачкать руки.

– То есть, он переспал с Марианджелой Ринальди в туалете клуба, а потом она использовала это, чтобы женить его на себе? – не скрывая удовольствия протянул Руджери. – Не удивлюсь, если Монтолоне застрелится на этой неделе.

Элеттра уже давно говорила мне о том, что её старшая сестра была влюблена в Таддео. Тот факт, что её не смущало финансовое положение Монтолоне, трескавшееся по швам, лишний раз это подтверждало.

В обществе уже начали судачить о том, что благовоспитанная старшая дочь Ринальди стоила чуть дороже, чем эскортницы с проспекта Серебряных Башен.

Конечно, семья Ринальди должна была предпринять меры.

Не знаю, сколько они заплатили Монтолоне или же заставили его жениться на Марианджеле шантажом, но это сработало.

– Церемония будет скромной. – добавила я. – Думаю, Марианджела будет довольна.

Фауст непонимающе уставился на меня, хмурясь.

Ещё одна вещь, которую Руджери не переваривал, помимо гвоздей – когда он не понимал чего-то.

На днях в нашем доме появился новый компьютер. Мой компьютер.

Мне казалось, что Руджери самовоспламенится от гнева, пока устанавливал мне игры.

– Почему сестра твоей подружки должна биться в экстазе от перспективы выйти замуж за дурачка на грани банкротства? – искреннее недоумение делало лицо Фауста похожим на человеческое.

Я смотрела на него и всё никак не могла понять всего одну вещь.

Мог ли такой человек, как Фауст Руджери, осознавать, что такое «любовь»?

Как объяснить куску камня обычные человеческие чувства?

За месяц нашего брака я поняла одно: Фауст точно был социопатом с комплексом бога.

Он никогда искренне не смеялся, все проявления его эмоций были точно выверены.

Наверняка, Фауст понимал, что после шуток стоило улыбаться, а после очень удачных – смеяться, но он делал всё это так неестественно, что кожа покрывалась мурашками от неправильности происходящего.

Всё-таки я была права при нашей первой встрече: Фауст был идеальной статуей с гениальным складом ума, но эмоции были ему чужды и их проявление казалось чем-то инородным.

Камни ничего не чувствуют.

– Она любит Таддео. – набравшись смелости, произнесла я.

Фауст, как я того и ожидала, скривился.

– Любит? Его? С чего бы?

Я тяжело вздохнула, постукивая пальцами по чашке, которую Руджери сам для меня выбрал.

– Для любви не нужны поводы, Фауст. – аккуратно подбирала слова я. – Она просто случается.

Руджери вновь скривился, отпивая кофе из своей кружки. Моё объяснение явно его не устроило.

– Они же даже не общались толком. – настаивал Фауст на своей правоте. – Это глупость.

– Иногда и в договорных браках влюбляются, – пожала плечами я, вспоминая его мать Констанцу. – почему свободный человек не может влюбиться в незнакомца?

Фауст закатил глаза, будто я несла полный бред.

– Люди не влюбляются в договорных браках. – поправил меня он. – Невозможно заставить двух совершенно разных людей полюбить друг друга просто потому, что те остаются в замкнутом пространстве.

Я криво улыбнулась ему в ответ, стараясь скрыть разочарование, сковавшее нутро холодом.

Наверное, я воспринимала всё на свой счёт слишком часто, иначе объяснить факт того, что слова Фауста безвозвратно уничтожили что-то внутри меня, было невозможно.

Это была надежда на то, что, может, однажды мы станем такими, как его родители.