Дверь с грохотом распахивается, и я чуть не падаю со стола. Сердце проваливается в пятки, а по щекам разливается огненный стыд. Я отскакиваю от Игната, опускаю юбку и безуспешно пытаюсь придать своему лицу хоть каплю серьезности.
В дверях стоит женщина. Лет шестидесяти, очень ухоженная. Никакого пафоса или вычурности. Строгая серая юбка, светлая блузка и темно-синий пиджак. Волосы убраны в аккуратную прическу. Но ее глаза… Холодные, оценивающие, будто рентген.
– Игнатушка, – говорит тихо и ровно. – А я зашла без предупреждения. Надеялась, что мы сможем пообедать.
Игнат стоит рядом со мной. Все его тело напряжено, как струна. Он не отпрянул от меня, как пойманный школьник, нет. Он просто окаменел. Лицо босса непроницаемо, но я уже научилась читать его мимику.
Он зол.
– Мама, – голос Макаренко звучит ровно и холодно. – Ты как всегда некстати.
Мать Игната переводит на меня свой пронзительный взгляд. Вежливо улыбается, но в глазах такой колючий холод, что я ежусь.
– А это кто?
Игнат берет мою руку и целует. Этот жест одновременно и защищает, и заявляет права.
– Это Таня. Мой личный ассистент. И моя женщина.
От этих слов у меня перехватывает дыхание. Он сказал это так просто и уверенно, будто объявил о смене графика работы. А его мать продолжает улыбаться.
– Очень приятно, Татьяна, – она произносит мое имя, будто находит его безвкусным. – Я Макаренко Валентина Петровна.
– Здравствуйте, – выдавливаю, чувствуя себя полной дурой со спутанными волосами и зацелованными губами.
– Какая интересная внешность, – говорит Валентина Петровна, и ее комплимент звучит как оскорбление. – Игнатушка, а я и не знала, что у тебя появилась… женщина. Мы должны познакомиться поближе. Татьяна, давайте как-нибудь встретимся в кафе, поболтаем по-женски.
Она говорит это сладким, елейным тоном, но от него по спине бегут мурашки. Я чувствую исходящую от нее угрозу, скрытую под слоем вежливости.
– Это вряд ли возможно, мама, – голос Игната ледяной. Его желваки ходят ходуном. Почему? Она же просто предложила встретиться.
– Ну, Игнатушка, не будь таким, – вздыхает Валентина Петровна, и ее голос вдруг становится выше, мягче. – Я же просто хочу познакомиться с девушкой, которая смогла заинтересовать моего мальчика.
Мальчика… брр!
– Таня, иди работай, – резко говорит Игнат, даже не глядя на меня.
Это приказ. Жесткий и бескомпромиссный. Киваю, чувствуя себя совершенно сбитой с толку, и почти бегу к выходу, стараясь не смотреть на его мать.
Дверь закрываю не до конца, оставляя небольшую щель. Мне нужно понять, что происходит.
Прислоняюсь к стене рядом, сердце колотится как бешеное.
И тут слышу, как голос Валентины Петровны меняется. Становится ядовитым.
– Ну и что это такое, Игнат? Серьезно? Эта… толстуха? Не для того я тебя растила, возила на все эти кружки, вкладывала в тебя все, чтобы ты теперь встречался с такими!
– Мама, – голос Игната звучит так опасно, что у меня по коже бегут мурашки. – Предупреждаю в последний раз. Моя личная жизнь – не твое дело. Вообще.
– Мое дело! – ее голос срывается на визг, но она тут же берет себя в руки. – Ты мое дело! Мое единственное достижение! И я не позволю тебе опуститься до уровня этой… этой…! Она тебе не пара! Наверняка за спиной у нее не один брак! И ещё, прости господи, приплод!
– А кому я пара? – сухо парирует Игнат. – Стервам, которых ты мне всю жизнь втюхивала? И, кстати, что ты забыла в моем офисе? Я в нашу последнюю встречу ясно дал тебе понять, что наши «теплые» семейные встречи окончены.
В кабинете воцаряется тишина. И вдруг раздается приглушенный стон, а потом тяжелый, мягкий звук падения тела на пол.
– Игнатушка… – слабым хриплым голосом шепчет Валентина Петровна. – Таблетки… в сумке… сердце…
Замираю в ужасе. Ей правда плохо?
– Вставай, мама, – голос Игната абсолютно спокоен. – Хватит притворяться. Этот номер не пройдет.
Но в ответ лишь тихие, прерывистые вздохи.
– Боже, – в голове возникает мысль, – а вдруг ей и правда плохо? А он не верит. Вдруг это не притворство?
Сердце выскакивает из груди. Я не могу просто стоять здесь. Врываюсь в кабинет.
Игнат стоит над телом матери, скрестив руки на груди. На его лице отвращение. Валентина Петровна лежит на полу, глаза закрыты, одна рука слабо вытянута вперед.
– Вызови скорую! – почти кричу я, доставая телефон.
– Не трать время, Таня, – устало отмахивается. – Она прекрасно сыграла роль. «Вот до чего ты меня доводишь, Игнатушка».
– Я не знаю, что было в твоем детстве, но сейчас мы не можем рисковать! – пальцы дрожат, я с трудом попадаю по цифрам. – Алло? Скорая?..
Пока диктую адрес и симптомы, краем глаза вижу, как Игнат отворачивается и подходит к окну. Он не помогает, а просто ждет.
– Игнат, – шиплю я, прикрыв ладонью трубку. – Положи ее на диван! Хоть что-то сделай!
Он разворачивается. Взгляд совершенно пустой. Босс подходит, поднимает мать и переносит ее на кожаный диван. Она кажется такой беззащитной, что у меня сжимается сердце. А вдруг я ошибаюсь?
Мы ждем молча. Воздух тяжелый, им невозможно дышать. Я топчусь у двери, Игнат у окна. Минуты тянутся как часы.
Наконец приезжает скорая. Два фельдшера осматривают Валентину Петровну. Укладывают ее на носилки.
– Вы родственник? – обращается один из них к Игнату.
– Сын, – коротко бросает он, не поворачиваясь.
– Поедете с нами?
– Нет. Сообщите, в какую больницу ее отвезут. Я решу все вопросы с оплатой и оформлением.
Его тон не оставляет пространства для дискуссий. Фельдшер кивает, и они уносят Валентину Петровну. Дверь закрывается.
В кабинете снова тишина. Игнат поворачивается ко мне. Выглядит изможденным.
– Ну вот, – говорит хрипло. – Поздравляю. Ты только что стала участницей нашего изумительного семейного театра.
Во мне все закипает. Да, я напугана! Я не понимаю всей подоплеки. Но его холодность и цинизм невыносимы.
– Игнат. Мы сейчас же едем в больницу.
– Нет.
– Что значит «нет»? Твоя мать в больнице! А вдруг с ней что-то случится?
– Ты знаешь, сколько раз она «падала в обморок», когда я в шестнадцать лет хотел пойти с друзьями гулять? Или когда в двадцать пять решил переехать в свою квартиру? – его голос срывается. – Это ее любимое оружие. Удавка из чувства вины и долга. И ты, со своим благородным порывом, только дала ей в руки новый козырь. Теперь она знает, что может играть и на твоих чувствах.
Мне становится плохо. Я представляю этого мальчика, заложника манипуляций собственной матери. И понимаю, откуда в нем это неумение доверять, боязнь привязанности.
– Хорошо, – говорю тихо, подхожу к боссу. – Допустим, ты прав и это спектакль. Но мы не можем этого знать наверняка. Пойми. Я не могу жить с мыслью, что мы оставили человека, которому, возможно, нужна помощь. Даже если этот человек тиран. Я не такая. И не хочу, чтобы ты был таким.
Я вижу, как в его глазах что-то меняется. Каменная маска дает трещину. В них появляется боль. Настоящая, детская, очень глубокая.
– Таня… – он произносит мое имя с таким надрывом, что у меня сердце рвется пополам.
– Мы едем в больницу, – говорю твердо. Беру его большую ледяную руку в свою. – Вместе. Выясним, что с ней. А потом у нас с тобой будет очень серьезный разговор. Обо всем. О ней. О тебе. О нас. Потому что я не готова жить в твоей войне, Игнат. Я хочу быть твоим миром. Но для этого тебе придется открыть дверь и выпустить своих демонов.
Он смотрит на меня. И наконец, пальцами сжимает мою ладонь.
– Хорошо, – он выдыхает. – Поехали.