Сергей закрывает за собой дверь, оставив меня в оглушительной тишине, нарушаемой лишь бешеным стуком моего сердца.
– Ничего нет, – эхом отзывается в голове. Ага, конечно! А та картина с идеальной брюнеткой, вцепившейся в его руку, как клещ? Этот жест не похож на дружеский и тем более деловой. Я не настолько наивна!
Пытаюсь вернуться к отчету по затратам, но цифры пляшут макарену перед глазами. Вместо колонок с числами я вижу его ухмылку и взгляд, полный уверенности.
– Пуговкина, соберись! – шиплю сама на себя. – Он тебя дурит, как последнюю простушку.
Входит Нюра Павловна. На лице не единой эмоции. Она ставит на край стола чашку с душистым травяным чаем и пакетик с круассаном.
– Сахар? – спрашивает бесстрастным голосом.
Я обожаю сладкий чай. Он помогает думать. Но мысль о том, чтобы признаться в этой «слабости» заставляет меня покраснеть.
Конечно, толстушка любит сладкое!
– Н-нет, спасибо, – бормочу, глядя в монитор. – Все отлично.
Чувствую на себе пристальный взгляд помощницы Сибирского.
Ничего не сказав, Нюра Павловна молча разворачивается и уходит. А через пять минут возвращается.
В ее руке небольшая фарфоровая сахарница.
В ней аккуратной стопочкой лежат кубики коричневого тростникового сахара. Моего любимого.
Она молча ставит ее на стол рядом с чашкой и снова исчезает.
Я смотрю на сахарницу со смесью стыда и благодарности. Эта женщина настоящая волшебница.
Только я снова углубляюсь в отчёт, как раздаётся скрип двери. На пороге стоит Сергей. От его внезапного появления сердце ёкает.
Ну вот, началось, – проносится в голове. – Сказал, что вернется, и вернулся.
– Всё в порядке? Чай горячий? – спрашивает с деловым видом, но во взгляде читается какая-то мальчишеская надежда.
– Да, спасибо, Сергей Александрович, – выдавливаю, стараясь звучать максимально строго.
Но память снова подкидывает предательские картинки, как та брюнетка трогала Сибирского.
На автомате, чтобы сбросить нервное напряжение, я беру один кусочек сахара и… с силой сжимаю в пальцах.
Раздается оглушительный хруст, и коричневые кристаллы веером разлетаются по столу, щедро припорошив свежий отчёт по затратам.
Застываю в ужасе, глядя на сахарную катастрофу. Сергей пару секунд молчит, а потом я слышу его сдавленный смех.
– Я… это случайно… – бормочу, чувствуя, как горит всё лицо.
– Вижу, – произносит Сергей, и в его голубых глазах пляшут чертики. – Агрессивное уничтожение углеводов? Или новый метод стресс-менеджмента? Позвать уборщицу или вам нужен еще один «подопытный» кубик?
Боже, сейчас бы провалиться сквозь землю вместе с этим проклятым сахаром!
– Я сама все уберу! —лепечу, смахивая сладкие осколки на ладонь.
Сергей качает головой, все еще ухмыляясь, и выходит из кабинета.
А я еще минут десять сижу и трясусь от смеха и стыда одновременно. Этот мужчина в буквальном смысле сводит меня с ума!
До обеда я пытаюсь работать. Безуспешно. Каждый раз, когда закрываю глаза, передо мной возникает рука идеальной женщины с алым маникюром, лежащая на предплечье Сибирского.
А потом его слова: «Ничего нет». И хриплый смех над рассыпанным сахаром. Мозг превращается в карусель противоречий.
Ровно в час дверь снова открывается. Нюра, не говоря ни слова, ставит на мой стол элегантную коробку с логотипом «Беллотто». Того самого итальянского ресторана.
С замиранием сердца открываю крышку. Распахиваю глаза в изумлении.
Это не бизнес-ланч, а произведение искусства.
Идеально поджаренное филе лосося с хрустящей корочкой лежит на подушке из пюре с трюфельным маслом, рядом выстроились хрустящие спаржевые стебли и рассыпанный с живописной небрежностью микро-грин.
В отдельной изящной пиале притаился десерт – воздушный мусс из белого шоколада с карамелью, украшенный золотистым физалисом.
И в самом углу, словно последний штрих гениального художника, лежит алая роза. Одна-единственная, с бархатными лепестками, на которых сверкают крошечные капли воды.
Я осторожно касаюсь цветка, и почему-то на глаза наворачиваются слезы.
Это не просто часть сервировки. Это намёк. Шёпот, который я одна могу услышать.
В этот момент дверь бесшумно приоткрывается.
– Надежда, вас не затруднит на время совещания вернуть мне отчёт по смете? – раздаётся низкий бархатный голос.
Я вздрагиваю и отдергиваю руку, будто меня поймали на чём-то запретном.
На пороге стоит Сергей. Его взгляд скользит по нетронутой еде, задерживается на розе, а потом медленно поднимается на меня. В обычно ледяных глазах плещется нежность.
– Всё в порядке, Сергей Александрович, – выдыхаю, чувствуя, как заливаюсь краской. – Просто… обед такой красивый, даже есть жалко. Как картина.
Он делает несколько шагов вглубь кабинета, и воздух вокруг сгущается, наполняется напряжением.
– Картины созданы, чтобы ими восхищались, – тихо произносит Сергей, взглядом приковывая меня к месту. – Но их истинная ценность раскрывается, когда ты понимаешь, что они созданы специально для тебя.
Он подходит так близко, что я чувствую лёгкий шлейф его парфюма. Сибирский не смотрит на еду, он смотрит только на меня.
– А роза… – он протягивает руку и едва заметно проводит пальцем по лепестку, – она здесь, чтобы напомнить, что среди всех этих цифр и отчётов есть место чему-то хрупкому и прекрасному. Не забывай иногда поднимать голову от бумаг, Наденька.
С этими словами Сергей разворачивается и выходит, оставив меня одну с бешено стучащим сердцем, потрясающей едой, которую он, кажется, заказал лично для меня, и алой розой, пахнущей надеждой.
Сергей Сибирский что-то делает с моим сердцем! Оно так стучит… я уже и о ревности забыла.
А его слова… «Создано специально для тебя». «Не забывай поднимать голову».
Он же обо мне, да? Это не просто забота босса о сотруднике. Это намного больше.
– Боже… – стону я, закрывая лицо ладонями.
А ведь это только обед…, а у нас впереди совещание по объекту.
Как я вынесу несколько часов в одном кабинете с ним после всего этого? Мне уже страшно!