Для американских прыжков в воду это не лучший год. Хайден Боско, наша надежда на трехметровом трамплине, теряет надежду где-то на четвертом прыжке и уныло сползает на шестое место. Карисса и Натали даже не проходят в финал по синхронным прыжкам. Питер Брайант прямо в воздухе забывает, что такое «чистый вход» в воду, и только Акане, наша единственная медалистка, вырывает бронзу зубами. А потом иду я.

БАРБ: Может, ты и не на подиуме, но ты официально девятая лучшая прыгунья с вышки в мире. Разве это не круто?

Это не кажется «крутым», когда полдюжины спортивных журналистов, которые предпочли бы сейчас освещать НФЛ, спрашивают меня: «Скарлетт, что пошло не так?»

«Всё», — хочется мне закричать. Вместо этого я прокашливаюсь и говорю:

— Множество мелких ошибок, которые накопились.

Это правда. Никаких землетрясений, просто афтершоки. Я улыбаюсь и повторяю то, чему нас учил специалист по работе со СМИ:

— Я очень рада быть здесь.

Но это не так.

— Какая трата времени, — бормочет Акане, когда мы возвращаемся в номер.

— Я чертовски это ненавижу.

— Хочешь присоединиться к моему ритуалу «чувствуй себя дерьмом»?

— Что за ритуал?

Мы проводим час, просматривая подборки фейлов прыгунов-любителей, и когда Акане засыпает, я направляюсь наверх. Девять месяцев назад я не была уверена, что вообще когда-нибудь вернусь в профессиональный спорт. У меня нет причин так злиться на себя.

— Почему я в такой ярости? — спрашиваю я в ту же секунду, как Лукас открывает дверь, проскальзывая мимо него.

— Что у тебя со спиной?

— Что... а.

Наверное, он видит синяки под моей майкой.

— Ничего. Я накосячила с опорой, приложилась во время разминки.

— Какого черта, Скарлетт?

Он разворачивает меня, чтобы рассмотреть багровеющие края.

— Всё нормально. Это было на разминке, не так уж страшно...

— Это плохо.

— Это было с доски и... — Я резко оборачиваюсь, удивленная тревогой в его глазах. — Я должна быть счастлива, разве нет?

Мои щеки намокают, потому что мои чертовы глаза начали протекать. Я вытираю их ладонями.

— «Просто рада быть здесь». Это должен быть мой девиз.

Он скрещивает руки на груди. Долго, оценивающе смотрит на меня.

— Где еще тебе больно?

— Только здесь и на задней поверхности бедер, но...

— Снимай одежду и ложись на кровать. Лицом вниз.

— Я не...

— Скарлетт.

Я подчиняюсь и зажмуриваюсь. Когда он начинает втирать лосьон от синяков в мою кожу, слезы всё равно льются ручьем.

— Тебе не обязательно... у меня в номере тоже есть такой.

— Но ты им не воспользовалась. Потому что чувствовала, что не заслужила этого.

Я поворачиваю голову:

— Откуда ты...

— Я знаю тебя, Скарлетт. Давай. Вдох, выдох.

Мне требуется время, чтобы успокоиться.

— Раньше, когда я проигрывала, мне было грустно. Я не понимаю, откуда берется эта... эта ярость.

— Раньше ты была в режиме выживания. Ты просто хотела снова соревноваться.

Его руки теплые и нежные.

— Теперь ты знаешь, на что способна, и злишься, что не выступила соответствующе. Это хорошо — в разумных пределах.

Я утыкаюсь лицом в хлопок простыни.

— Почему ты говоришь об этом с такой радостью?

— Ты мне нравишься такой.

— Когда я становлюсь Смертью, разрушителем миров?

— Ага. Боевой.

Он запечатлевает поцелуй на моем загривке, задерживаясь, трется носом о мои пушковые волосы.

— Это здорово, Скарлетт. Возьми эту злость и используй её как топливо.

Он прав. Он всегда прав. К тому же, он выиграл медали во всех своих заплывах, но при этом возится со мной — неудачницей. Как он не теряет терпения?

«Он сам сказал тебе прийти», — напоминает мне внутренний голос. Он просил меня идти к нему, когда я разваливаюсь на части. И он так чертовски хорош в том, чтобы собирать меня заново, латать, как поношенную рубашку, возвращая мне прежнюю форму. Хотя мои «неудачные дни в офисе» вряд ли могут быть ему понятны.

— Тебе не странно? Когда другие проигрывают?

Он смеется.

— Ты думаешь, я никогда не проигрывал?

— Я знаю, что нет. Ты — это сорок пять золотых медалей в длинном плаще. Ты поступил в медфак. В интернете есть фанатские нарезки с тобой.

Он фыркает.

— Я пробовал тренировать спину и длинные дистанции баттерфляем и ни черта не прошел квалификацию. Мне пришлось ехать в США в колледж, потому что Каролинский институт меня не принял. Я пытался построить нейросеть, и её точность была ничтожной по сравнению с твоей. И, как ты знаешь, моя девушка, с которой мы были семь лет, бросила меня, потому что я «не умею веселиться».

Я пытаюсь обернуться, но он мне не дает.

— Мне с тобой весело, — протестую я.

— Это потому что ты похотливый маленький тролль. Что, кстати, именно то имя, под которым я пересохраню тебя в контактах.

Я смеюсь.

— Нет! В смысле, да, но еще — мне весело с тобой, даже когда мы не...

— Трахаемся?

— Потакаем нашим парафилическим наклонностям. Мне весело, когда мы просто проводим время вместе. Может, это не много значит от человека, у которого, по словам Диксона Иоаннидиса из девятого класса, индивидуальности меньше, чем у закваски для хлеба, но ты мне нравишься.

Мне внезапно становится жарко. Я сказала слишком много.

— И мне жаль, что Пен с тобой рассталась.

— А мне — ни капли, Скарлетт.

Становится еще жарче.

— Я не знала про плавание на спине. Или про институт. И твоя модель была не такой уж плохой.

Он перемещается ниже, к задней стороне моих бедер.

— А вот сейчас ты просто врешь.

— Да. Это был полный отстой.

Он заканчивает с тихим смешком и идет мыть руки. Когда он возвращается, я надеваю топ.

— Может, оно и к лучшему, — говорю я.

— Что именно?

— Этот твой баттерфляй. Этот стиль кажется кучей лишней работы.

Он убирает мои волосы назад и подхватывает меня на руки. Я отвечаю инстинктивно, обхватывая ногами его талию и крепко держась за шею, пока он выносит нас на балкон. Солнце только что село, воздух прохладный, но он укутывает меня одеялом, пока мы смотрим на красивый горизонт. Это похоже на сказку.

— Разве от баттерфляя не хочется просто начать болтать ногами, как в кроле? — лениво спрашиваю я.

— Это запрещено правилами.

— Тебя бы арестовали?

— Казнили бы.

— Сурово. — Я зарываюсь в него поглубже. — А какой твой любимый стиль?

— Вольный.

На тыльной стороне его ладони остались следы «моделей», которые я рисовала каждое утро, мягкие поцелуи и приглушенное «тролль», прошептанное в мои волосы перед тем, как мы расходились по бассейнам. Он выводит узоры на моей руке, а я трусь носом о его шею.

— В вольном стиле нельзя накосячить. Ты можешь добраться до финиша как угодно.

— Серьезно? А как насчет гребли руками по-собачьи?

— Сойдет.

— А если я поплыву «дворниками»?

— Займет время, но да.

— А если я вдруг перейду на спину?

— Без проблем.

— Я просто подожду, пока течение меня дотащит.

— Тоже вариант.

— А по-собачьи?

— Конечно.

— А можно голой?

— Мне бы понравилось.

Я улыбаюсь ему в шею.

— Вот видишь? У меня просто получается.

— Что?

— Веселиться. С тобой.

Его руки сжимаются вокруг меня чуть крепче — всего на секунду.

— Можно открою тебе секрет?

— Давай. Ты и так уже знаешь все мои секреты.

— Это... я не хочу, чтобы тебе было неловко. Я не собираюсь превращаться в сталкера или что-то в этом роде, так что не волнуйся.

Его смех тихий.

— Скарлетт... ты даже не представляешь.

Это воодушевляет. И я заставляю себя выпалить:

— Иногда я думаю, что было бы здорово, если бы мы с тобой оказались в одной медицинской школе.

Он ничего не говорит. Просто отклоняется назад, чтобы поймать мой взгляд, и в свете, пробивающемся сквозь балконные двери, он кажется таким... таким напряженным, присутствующим и сосредоточенным на том, что я только что сказала, что мне почти хочется забрать свои слова назад.

Но я иду до конца.

— Мы были бы отличной командой. Для учебных групп и всё такое. Я сейчас даже не про... — слово «секс» я не могу заставить себя произнести.

Хотя... почему бы и нет? Мы так хорошо подходим друг другу во многих смыслах. Будет ли это волновать Пен? Она с Тео. Я нравлюсь Лукасу, может быть, даже так же сильно, как он мне. Да, мы договорились «только о сексе», но всё очевидно эволюционировало. Он говорил о свиданиях. Есть ли причина, по которой мы не можем продолжать путь вместе? Мысль о том, что он исчезнет из моей жизни, разрывает меня с такой силой, что единственный человек, который мог бы меня зашить, это...

Лукас.

В которого, боюсь, я немножко влюблена.

Осознание бьет под дых. Я готова запаниковать, но Лукас останавливает меня одним словом.

— Да? — Его голос нерешительный, немного хриплый. Будто мои слова задели его голосовые связки.

«Лги», — приказываю я себе. — «Проглоти это обратно». Но я не могу. Не хочу.

— Да.

И, может быть, это нормально. Потому что он целует меня — бесконечно, гибко и так, так сладко, что кажется, будто я парю в воздухе. Зависла над водой. Сбегаю с вышки с уверенностью, что идеальный прыжок уже здесь, готов сорваться с моих мышц.

— Но есть одно «но». — Он отстраняется, становясь более собранным. — Ты на третьем курсе. В этом сценарии я впереди, а ты бесстыдно используешь меня для репетиторства.

Я целую его в уголок рта.

— Во-первых, мне не нужно репетиторство от человека, чья нейросеть работает с точностью случайного угадывания.

— Жестоко. — Улыбка расцветает под моими губами.

— И еще, Пен сказала мне, что ты собираешься отложить поступление, а это значит...

Я замолкаю. Лукас качает головой.

— Нет.

— Ты... нет?

Он заправляет прядь волос мне за ухо.

— Я начинаю учебу в медфаке этой осенью.

— О. Наверное, я неправильно поняла.

— Я уверен, что именно это она тебе и сказала. Но у меня нет намерения откладывать.

Я киваю.

— Ну, у тебя отличные навыки тайм-менеджмента. Нагрузка на первом курсе тяжелая, у тебя будет мало времени на наблюдение за оленями карибу и другие знаменитые шведские развлечения, но если кто-то и может тянуть тренировочную программу, одновременно вскрывая трупы...

— Я не буду.

— Лукас. — Я беру его за щеку, не желая разбивать ему сердце. — Работа с трупами обязательна в американских медшколах.

Он смеется.

— С трупами я как-нибудь разберусь. Я не буду плавать.

Моя рука падает ему на колени.

— Что?

— Эта Олимпиада — моя последняя.

— Ты же шутишь, да?

Но он не шутит. Это видно по его глазам — уверенный взгляд человека, который пришел к миру со своим выбором.

— Ты один из лучших пловцов века. Все с этим согласны.

— Ну, век только начался.

— Ты удерживаешь несколько действующих рекордов. — Он пожимает плечами. Это движение вибрирует в моих костях и сухожилиях. — У тебя впереди, наверное, еще целое десятилетие.

— Десятилетие чего?

— Того, чтобы... становиться быстрее. Побеждать.

— А потом? Через три, пять, десять лет появятся лучшие гидрокостюмы, лучшее питание, более умные тренировки. Придет куча талантливых детей и вытрет об нас ноги, и...

Он качает головой. Без горечи, просто принимая факт.

— Я не могу заставить себя, чтобы мне было не плевать на это, Скарлетт. Мысль о том, чтобы быть быстрее них, не мотивирует меня плавать повторные стометровки или бесконечно спорить о технике гребка. В этом нет конечной цели.

— Но... как же слава?

— А что с ней?

— Не знаю. У тебя есть фанаты. Люди любят тебя. Король тебя любит!

— Король старый и понятия не имеет, кто я такой, слава богу. И это дерьмо — не та любовь, которая мне интересна, Скарлетт.

Он говорит это так выразительно, глядя мне в глаза, что это почти похоже на выпад, но... не совсем.

— То, что меня уважают как пловца — это здорово. Но я не хочу делать это своей личностью дольше, чем уже сделал. Я годами говорил это Пен. Она просто думает, что я буду скучать по вниманию

Я в этом не уверена. Лукас целеустремленный, да, но я вижу, как он применяет эту энергию во многих других сферах своей жизни.

— Ты не изменишь, — говорю я.

— Что?

— Не изменишь своего решения.

— Я тоже так думаю. Желание получить золотую медаль или рекорд — это отличная мечта. Но больше не моя.

Я склоняю голову:

— Тогда какая твоя?

Его улыбка кривовата.

— Какое-то время я думал, что мне нужна какая-то запредельная цель, что-то сопоставимое с Олимпиадой, но...

Он замолкает. Проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— Я хочу провести четыре года в медшколе, зная наперед, что это будет ад. Пройти ординатуру и резидентуру. Трупы, конечно, тоже. Я хочу путешествовать по местам, где нет чертового бассейна. Видеть семью чаще раза в год. Высыпаться. Ходить в походы. Оставаться дома на длинные выходные и заниматься неприличным количеством секса с кем-то, в кого я влюблен. Извращенно, ванильно — я хочу всего этого. Я хочу забирать животных из приютов вместе с ней. Я хочу заботиться о ней, смотреть, как она мерзнет в Швеции, и каждый день поражаться тому, насколько она умнее меня, и... Скарлетт.

Его палец проходит под моим глазом.

— Почему ты плачешь?

Это ложь. Я хочу всё отрицать. Но мои щеки пылают и покрылись пятнами. Внутри меня есть что-то ужасное, обжигающее, что грозит взорваться, и всё, что я могу — это спрятать лицо у него на шее.

— Я не знаю.

Его рука тяжело ложится мне на затылок.

— Ты уверена?

Нет. Но я киваю, и хотя его вздох говорит мне, что он видит мои полуправды насквозь, он всё равно обнимает меня так, будто никогда не отпустит.