— Это и благословение, и проклятие, — говорит мне тренер Сима, пока я жду вызова на подиум. — До Олимпиады всего пять месяцев, до отборочных — три. Ты будешь выжата как лимон, Ванди. К тому же тренеров еще не назначили, так что ты можешь оказаться в паре с Мистером Рыбья Рожа, ну, тем новичком из Калифорнийского университета...

Я почти не слушаю. Он прав, но мне сейчас нужно поменьше предупреждений и побольше тишины, чтобы осознать: я начинала этот сезон с психологическим блоком размером с ламантина, а теперь... Я буду представлять свою страну на чемпионате мира. Масштаб происходящего ошеломляет.

— Эмили Ньюэлл прыгает лучше, — бормочу я уже в самолете. — Она просто ошиблась. Я не заслуживаю её места.

— Что ты сказала? — спрашивает Пен, вынимая один наушник.

Я качаю головой, но после приземления чувствую облегчение — особенно когда оказывается, что Марьям нет дома и я могу побыть одна.

Кто-то хочет взять у меня интервью для студенческой газеты Стэнфорда. На ESPN появилась статья с моим именем. Директор спортивного департамента лично прислал поздравления. Федерация прыжков в воду США прислала список дел из девятисот пунктов и зачислила меня в сборную высшего эшелона. Десятки людей заверили меня, что экипировка сборной уже в пути.

Сейчас вечер субботы, у нас три дня выходных, и я планирую запереться в комнате, расслабиться и спокойно порефлексировать. И тут приходит смс от Лукаса.

ЛУКАС: Тебя уже накрыло?

Я прыскаю от смеха.

СКАРЛЕТТ: Еще до награждения.

ЛУКАС: Я заметил по трансляции.

Он смотрел трансляцию. Пен звала меня на какую-то крупную вечеринку пловцов. Я думала пойти — в основном ради того, чтобы увидеть Лукаса, — но я слишком измотана. Я принимаю душ, натягиваю пижамные шорты с майкой и, услышав стук в дверь, издаю стон. Наверное, это управдом. Терпеть его не могу. Он болтает часами и...

Я с оханьем отпрядываю от глазка. Распахиваю дверь.

— Лукас?

Я и забыла, какой он высокий и широкоплечий. Или я просто босая. Не знаю, сосредоточиться трудно: он смотрит на меня так, что тень улыбки касается его губ и таится в уголках глаз. В руках у него два здоровенных бумажных пакета.

— Я решил, что у тебя закончилась еда, — просто говорит он.

Боже мой.

— Я... спасибо.

Столешница прямо у двери. Я забираю у него пакеты, ставлю их и оборачиваюсь, ожидая, что он займется своим любимым ритуалом — снимет чертовы кроссовки. Но он уже закрыл дверь и просто стоит, глядя на меня так, будто... будто в этот момент сама мысль о чем-то другом выше его сил.

Я улыбаюсь, глядя на него снизу вверх.

— Пахнет потрясающе. Это китайская кухня?

Он кивает.

— Моя любимая. Я говорила?

Снова кивок. Я приземлилась меньше двух часов назад, и он приехал. Он привез мне молоко, хлеб и кофе. Свежие овощи. Мой любимый ужин. В горле комок от этого осознания. Я делаю шаг ближе, поднимаясь на цыпочки.

— Спасибо, что запом...

Внезапно я уже не касаюсь пола: я прижата к двери, мои бедра обхватывают его торс.

—...нил.

Он целует меня — крепко, сразу глубоко, словно хочет вылизать само это слово из моего рта.

— Скарлетт, — произносит он хриплым рокотом, идущим откуда-то из глубины сердца.

Секунду спустя мы уже лихорадочно тремся друг о друга; его бедра вжимаются в мои, ладони мечутся, сжимают, ищут... Мои руки ныряют между нами и начинают расстегивать его джинсы. Он издает стон прямо мне в губы. Когда я забираюсь под его боксеры и обхватываю его пальцами, он стонет так, будто испытывает физическую боль. Он горячий и уже твердый. Я провожу по головке, смазывая её влагой, один, два, три...

С недовольным рыком он перехватывает мое запястье. Отталкивает руку. Достает свой член, сдвигает мои шорты в сторону, находит меня — обнаженную и мокрую — и...

— Блять, — бормочет он.

Он вводит один палец внутрь, одновременно лаская клитор большим. Это так хорошо, что я не верю, как обходилась без него больше месяца. Я извиваюсь под его пальцами и снова тянусь к нему. Лукас рычит. Снова хватает меня за запястье и на этот раз прижимает его к стене над моей головой.

— Кажется, ты забыла, кто здесь главный.

— Нет, — это выходит как жалобный всхлип, за которым следует почти болезненный укус у основания челюсти.

Я ненавижу себя за то, что не могу перестать извиваться, но сомневаюсь, что он сам себя контролирует. И я убеждаюсь в этом, когда чувствую, как он пристраивается ко входу прямо здесь, у двери, хотя в квартире есть кровати, диваны и стол. Просто он не может ждать. Он насаживает меня на свой член.

Первые несколько дюймов входят разом. Я закрываю глаза, издаю короткий тихий стон, выгибаясь, чтобы принять его полностью.

— Лукас... — стону я.

Всё идет как по маслу — пока он не замедляется. Его взгляд, дикий и в то же время нежный, прикован ко мне.

— Ты очень красивая. Я говорил тебе?

Понятия не имею. Я даже собственного имени не помню.

— Я... может быть?

— Я смотрел твои прыжки все эти дни.

Он начинает двигаться, и я утыкаюсь ему в шею. С ним всегда так: немного больно, невероятно хорошо, и никаких лишних мыслей.

— И я думал...

Особенно резкий толчок, он входит еще глубже. Его дыхание обжигает мои губы. Почти поцелуй.

— Клянусь, Скарлетт, я постоянно думаю о том, как я тебя трахал. Прокручиваю это в голове так часто, что боюсь — воспоминания сотрутся.

Еще глубже. На долю секунды мне кажется, что это чересчур, и я почти отталкиваю его. Но это проходит, и...

— Боже мой, Лукас...

Мне кажется, я могла бы — это безумие, я схожу с ума — кончить просто от того, как он движется внутри. Я подаюсь бедрами вперед, стараясь стать еще ближе, но его рука под моей ягодицей останавливает меня. Другая рука всё еще прижата к стене. Я издаю нетерпеливый стон.

— Пожалуйста...

— Тише.

Он спокойно целует меня в щеку, будто его член не пульсирует глубоко во мне.

— Так я говорил?

— Ч-что?

— Я говорил тебе, какая ты красивая?

Я вся трепещу, я на грани. Кажется... я помню... я почти...

— Да. Да, говорил.

Его губы дергаются в довольной усмешке.

— Хорошо, — говорит он, выходя почти полностью и снова заполняя меня. — Моя умная, красивая девочка.

Он трахает меня так, будто с нашей последней встречи не думал ни о чем другом. Мы оба кончаем меньше чем через минуту — мощно, как лавина.

* * *

— Разве там не вечеринка где-то?

Лукас бросает на меня свой фирменный взгляд в духе «Какая разница?» и накладывает мне в тарелку неприличную гору жареного риса.

— Еще?

Я качаю головой. Мне следовало бы смутиться от того, что я стою у столешницы, совершенно обессиленная, влажная и раскрасневшаяся. Но я не могу — не тогда, когда он хозяйничает на моей кухне так, будто готовил здесь месяцами, и то и дело бросает на меня долгие взгляды.

Он относит тарелки на стол и, заметив мою послеоргазменную беспомощность, возвращается за мной. Подхватывает меня, его ладонь уверенно держит меня за задницу, мои ноги обхватывают его талию. Из него получается чудесный транспорт: надежный, пунктуальный, комфортный. Мне нужен годовой абонемент.

— Я собирался сначала дать тебе поесть, — говорит он, садясь рядом. — Но не удержался.

Он пожимая плечами и принимается за рис.

— Это было извинение?

— Брось, Скарлетт, — укоряет он. — Ты же знаешь, что нет.

«И хорошо», — думаю я.

— Теперь, когда я присмотрелся, всё не так плохо, как я думал, — добавляет он.

— Что?

— Твоя квартира. Я ожидал увидеть следы от грязной обуви и разумную плесень. — Он оглядывается по сторонам, как строгий арендодатель. — Жить можно.

— Высокая оценка.

— Сдержанная оценка. Возможно, я еще совершу парочку взломов с проникновением, пока ты на тренировке.

Его взгляд теплеет.

— Как ты себя чувствуешь?

— Знаешь, когда случается что-то неожиданно хорошее? Ты вроде должна радоваться, и ты радуешься, но в то же время тебе до смерти страшно, и эта тревога заглушает всё остальное.

— Мой профессор по психологии говорит, что выигрыш в лотерею — один из самых сильных стрессов, которые может испытать человек.

Я барабаню пальцем по столу.

— Вот именно это я и чувствую. Как будто выиграла в лотерею. В среднем Эмили была в миллион раз лучше меня...

— В миллион.

—...но из-за одной ошибки представлять страну еду я. Какая-то херня.

Он накрывает мою ладонь своей, и я перестаю ерзать.

— И ты думаешь, что люди, которые десятилетиями оттачивали систему отбора, не учитывали подобные сценарии?

— Уверена, что учитывали. Но в моем случае...

— Если бы ситуация была обратной, — он переплетает свои пальцы с моими, — ты бы считала, что заслуживаешь поездки в Амстердам?

— Я... нет, но...

Лукас иронично вскидывает бровь, и я умолкаю, что, кажется, доставляет ему слишком уж много удовольствия.

— Терпеть не могу это твоё самодовольное выражение лица «шах и мат».

Он улыбается, и ему явно плевать на мои протесты.

— Ты прекрасна, когда прыгаешь.

Я вспыхиваю и отвожу взгляд.

— Да, ты уже упоминал.

— Я не об этом. Я всегда уважал прыгунов, но никогда не получал истинного удовольствия от зрелища.

Его глаза в тусклом свете кухни кажутся совсем темными.

— До тебя.

Это кажется чем-то неправильным, запретным. Очевидный вопрос — «А как же Пен?» — застывает между нами невысказанным. А может, и нет. Часть меня начинает задумываться: может, их отношения — это скорее история двух подростков, которые были одни против всего мира и поклялись защищать друг друга, а не романтическая любовь? Но это опасный путь, полный иллюзий и вопросов, на которые я не готова отвечать. Да и почему меня это вообще волнует?

— Я знаю, что ты переживаешь из-за соревнований, — говорит он. — Но, если эгоистично, я рад, что ты будешь на чемпионате мира вместе со мной.

Сердце бьется громче. Быстрее.

— Может быть, мы могли бы... — я осекаюсь.

— Что?

— Я хотела сказать, может, мы могли бы погулять по Амстердаму вместе? Но ты же лучший друг всей шведской делегации, и там будет король...

— Как я уже говорил, Швеция — это демократия...

— Врешь и не краснешь.

Я подаюсь вперед, опираясь локтями о стол.

— Я заглянула в Википедию. У вас есть король.

Жужжание телефона прерывает нас. «Пенелопа» — гласит имя на экране. Следом всплывают сообщения:

ПЕНЕЛОПА: Лююююк!

ПЕНЕЛОПА: Да ладно тебе, тут так весело!

ПЕНЕЛОПА: Ты где вообще?

Он переворачивает телефон экраном вниз и отдвигает в сторону. Ненавязчивый жест. Молчаливое: «сейчас есть только мы».

— У нашего короля, как наверняка упоминали твои источники, нет никакой политической власти.

Он тоже пододвигается ближе. Мне хочется высвободить руку и коснуться его идеальной линии челюсти.

— Что еще ты узнала о моей стране за те бесконечные часы исследований?

Вообще-то, много. Я ведь не могу заставить себя перестать читать об этом перед сном. Будто планирую поездку.

— Дай подумать. У вас есть специальное слово для прически, когда волосы все всклокочены после секса.

Его губы дергаются.

— Верно. Кнульруфс (Knullrufs).

— А еще есть какой-то очень вкусный на вид ядерно-зеленый десерт, ради которого я бы пошла на преступление.

— Даммсугаре (Dammsugare).

— Он вкусный?

— Гликемическая кома входит в твой список кинков?

— Еще как.

— Тогда вкусный.

Я смеюсь.

— Еще я узнала про... лагом? Я правильно произношу?

Он кивает, и я продолжаю:

— Это означает «в самый раз». Не слишком много, не слишком мало. Идея в том, что общество — это команда, ресурсы должны делиться поровну, а люди должны быть скромными.

Он выглядит заинтригованным, будто я раскопала что-то действительно глубокое.

— Но у этого есть и минусы. Как там этот закон... Я...?

— Закон Янте.

— Точно, закон Янте, — говорю я с напускной важностью.

Лукас тихо смеется.

— Люди не должны хвастаться своими достижениями или считать себя особенными, из-за чего им трудно праздновать успех.

Лицо Лукаса снова становится непроницаемым.

— Напоминает кого-то, а? — спрашиваю я с легким вызовом в голосе, думая обо всем, чем он является, и о чем никогда не говорит.

И, кажется, он понимает — хотя бы отчасти. Я наблюдаю, как он проводит языком по внутренней стороне щеки, обдумывая варианты, пока наконец не произносит:

— Мне пришли первые два подтверждения.

Мое сердце замирает. Как-то рано, и... он же про медицинский, да? Боже мой.

— Куда? — осторожно спрашиваю я.

— Пенсильванский университет. Эмори.

Я медленно киваю, боясь спугнуть момент.

— Университет Эмори предложил стипендию за заслуги, — добавляет он.

— Полную?

— Да.

Это потрясающе. Это лучшая новость на свете, мне хочется вскочить со стула и закричать от восторга, но что-то в воздухе между нами, какая-то подспудная частота говорит мне: оставайся спокойной.

— Я еще никому не говорил, — признается он.

О, Лукас. Я не знаю, что мне позволено говорить, но это распирающее чувство счастья не удержать. Я встаю. Усаживаюсь к нему на колени. Крепко обхватываю его шею руками. И когда я убеждаюсь, что он не сбежит, стоит мне открыть рот, я шепчу ему на ухо:

— Я так за тебя рада.

Слова звучат тихо, почти священно, хотя мы одни. Здесь только мы. Со мной ты в безопасности. Его руки смыкаются на моей талии, ладони широко ложатся на ребра. И лишь много позже я слышу его шепот:

— Я бы очень хотел увидеть Амстердам вместе с тобой.