Ноябрь начался как клыкастый, леденящий кровь кошмар.

— В ноябре всегда так, — говорит Виктория нам с Пен и близнецами в столовой для атлетов, куда ей вообще-то вход заказан. Каждый раз, когда кто-то прикладывает карту ради нее, мы замираем, словно новый марсоход пытается выйти на орбиту Сатурна. — Соревнования, поездки, потом День благодарения, а сразу за ним — зимний чемпионат страны. Кажется, я что-то забыла... точно, занятия. Упс.

Виктория уже сняла гипс и, кажется, нашла свое истинное призвание: с любовью распекать нас за каждую малейшую ошибку в синхронных прыжках.

— У вас всё получится, — великодушно добавляет она. — Ваши наскоки уже меньше напоминают встречу представителей разных галактик. Пен начала крутить нужное количество винтов. Ванди освоила переднюю стойку. Возрадуйтесь!

Она права. Я стабильно выполняю прыжки из передней стойки, пусть пока и посредственно.

— Проблема в том, что ты всё еще дергаешься и подходишь к снаряду с кашей в голове, — говорит мне тренер Сима. — Но ты их хотя бы не заваливаешь. Я давно не занимался математикой, но четыре с половиной балла — это всё равно лучше, чем ноль.

Для него само облегчение от того, что я выполняю необходимый минимум, перевешивает желание возиться с мелочами. Мы с Сэм работаем над этим.

— В некоторых ситуациях, — внушает она мне, — «сделано» лучше, чем «сделано идеально». Не всегда. Но когда ты на батуте...

— На трамплине?

— Да, прости. Когда ты на трамплине, ты можешь задать себе этот вопрос и сделать выбор.

Наш первый выездной турнир в сезоне — двухдневная «треуголка» в Пуллмене против Вашингтона и Юты. К моменту его окончания я чувствую себя так, словно провалилась во времени на два года назад.

— Стой, давай еще одно селфи, на том я выгляжу так, будто в меня вселился дух грузинского денди, — Пен крутит телефон, ловя ракурс.

Позже, когда мне полагается собирать вещи в номере отеля, я слишком долго рассматриваю этот снимок: наши широкие улыбки, медали, триумф. Мы заняли третье место в синхроне на вышке и второе на трехметровом трамплине, сразу после близнецов. Пен выиграла личку на вышке, я пришла третьей.

Турнир был небольшой, участников мало. Другие команды слабее нашей, за исключением Фатимы Абади из Юты, чемпионки мира среди юниоров, но она слегла с простудой. Я старалась максимально упростить коэффициент сложности для своих прыжков из передней стойки — только «щучка» и группировка. Они всё равно давались со скрипом, но...

Я могу найти миллион причин, почему мои победы здесь ничего не значат, но они стали драгоценным напоминанием о том, какими прыжки были раньше. Азартными. Веселыми. Пугающими. Бросающими вызов.

Я падаю на матрас, улыбаясь в потолок, и когда счастье уже не лезет внутрь, начинаю болтать ногами, пока не сбивается дыхание. И тут приходит смс от Лукаса: «Поздравляю».

Я касаюсь этого слова. Провожу по нему большим пальцем, будто это живая плоть. Я не слышала о нем почти десять дней. И его отсутствие ощущалось острее, чем я могла представить.

СКАРЛЕТТ: Спасибо!

СКАРЛЕТТ: В этом во многом твоя заслуга. И того жутко незаконного поступка.

ЛУКАС: Того, что я впустил тебя в бассейн?

СКАРЛЕТТ: Я пытаюсь шифроваться на случай, если кто-то из нас совершит убийство и нашу переписку изымет суд.

ЛУКАС: В таком сценарии ночные купания будут нашей меньшей проблемой.

СКАРЛЕТТ: Тут ты прав.

СКАРЛЕТТ: Еду в аэропорт, возвращаемся в Калифорнию. Мне пора!

ЛУКАС: Веди себя хорошо. И притормози с убийствами.

Интересно, когда он вернется из Европы и куда отправится потом? Пловцы и прыгуны, мужчины и женщины — иногда мы одна команда только на бумаге. Есть вузы, где женская сборная сильнее; другие, где на прыжки смотрят как на досадное недоразумение. Мы редко ездим на турниры вместе. Наверняка расписание мужской команды есть на сайте Стэнфорда, но если бы Лукас хотел, чтобы я знала, где он, он бы сказал.

Впрочем, у меня нет времени на тоскливые думы. Поездки запускают эффект домино: пропущенные занятия, лабы, тесты, которые нужно пересдать. Каждый турнир зажат между днями, расписанными по минутам. Жизнь в режиме команды требует такого социального заряда, какой я не наскребу, даже если внутрь моей грудной клетки переедет целая электростанция. И в довершение всего я всегда, всегда заболеваю.

— Ты не думала прикупить себе новую иммунную систему? — спрашивает Марьям, застав меня шмыгающей носом на кухне.

— Слишком дорого, — бормочу я, наливая кипяток в походную кружку, которую Барб подарила мне на день рождения.

— Думаю, в Aldi их продают со скидкой. Даже б/у будет лучше той, с которой ты работаешь.

Я показываю ей средний палец и выхожу на улицу. Там ветрено и туманно, а перспектива тренировок перед следующим выездом (через чертовых восемь дней!) превращает мою волю к жизни в изюминку.

Видимо, я не одна такая. Когда я прихожу в «Эйвери», Пен и близнецы выглядят в восторге от открывшегося зрелища.

— Как они вообще... — Белла смотрит на десятки чаек, оккупировавших прыжковую зону. — Знаете что? Неважно. Тренер, что происходит?

Тренер Сима бредет к нам. — Всё дезинфицируют, но, судя по количеству помета, только монстр заставил бы вас прыгать в таких условиях.

Я склоняю голову. — А вы спрашивали, можно ли нас заставить?

— Да, и вы знаете, что мне ответили. Тренировки сегодня не будет.

— О-о, какая жалость, — выдает Пен с каменным лицом.

Тренер Сима свирепеет: — Силовую тренировку никто не отменял, умница.

Мы смотрим на вышку, которая, кажется, стала летней резиденцией для целого клана чаек. Очень плодовитого клана.

— Герои, которых мы заслужили, — говорю я.

Пен кивает: — Но не те, что нам нужны сейчас.

Пилатес в помещении кажется роскошью по сравнению с обморожением задницы на открытом воздухе. Я уже на грани изнеможения, когда слышу, как Пен болтает с Монро, одним из пловцов.

— Где вообще Лукас? — спрашивает тот. — Я думал, он уже вернулся. Я торчу ему десять баксов.

Пен смеется. Видимо, остальная команда до сих пор не знает об их разрыве. — Он вернулся пару дней назад, но сразу умотал в Сиэтл. Интервью в медшколу.

— Да ладно?

— Должен быть завтра.

Я заставляю себя не думать о том, почему она в курсе, а я — нет. Потому что они всё еще друзья. Лучшие друзья. Или потому что Пен не струсила писать ему каждую ночь последние две недели, набирая, удаляя и снова набирая текст, пока не засыпала. Проблема в том, что его список «желаний» включал оргии, но не давал никаких инструкций на тему того, стоит ли мне писать Лукасу, если я просто... скучаю. Я не хочу переходить черту и портить наш уговор. А чего хочет Лукас — я понятия не имею. Знаю только, что он тоже не писал.

— Офигеть, — говорит Монро. — И потом он сразу рвет в Лос-Анджелес на четырехсторонку?

— Вроде да.

— Смело. Не верится, что он подается в медицину в олимпийский год.

— Бессмысленно, если честно. Даже если его примут, он возьмет отсрочку. Мог бы и подождать, но он же любит себя истязать.

Любит, правда? И всё же позже, в раздевалке, я спрашиваю её: — Он правда возьмет отсрочку?

— Что?

— Ну, Лукас.

Он никогда мне об этом не говорил. Хотя когда бы он успел? В перерывах между помощью моему психологу или осквернением стерильной лаборатории доктора Смит?

«А как насчет того раза, когда вы вдвоем кувыркались на мне?» — спрашивает скамья перед моим шкафчиком. Она уже две недели обзывает меня шлюхой. «Ты знаешь, что ты сделала».

Я отворачиваюсь.

— Ну да, — говорит Пен. — Физически невозможно учиться в меде и при этом выступать в плавании на элитном уровне.

Она права. Не знаю, почему мне это не пришло в голову. Может, потому что я сама планировала завязать с прыжками после выпускного... но он-то куда более успешный атлет.

— Ты не скучаешь по Лукасу? — спрашивает Бри у Пен. — Его долго не было. Я вот до сих пор не знаю, как пережить то, что Дейл уедет на День благодарения в Айову.

— Я привыкла. Мы долго жили на расстоянии. И мы переписываемся. — Пен пожимает плечами и скалится мне.

— А ты, Ванди? Скучаешь по Лукасу?

Я давлюсь кокосовой водой, и Пен начинает хлопать меня по спине с излишним усердием и радостью.

— С чего бы Ванди по нему скучать? — удивляется Белла.

— Да это шутка, — отмахивается Пен. — Просто так.

Через двадцать минут я угрожаю прирезать её ложкой из столовой. — Серьезно?

— Да ладно тебе. — Она отводит мое «оружие» своей вилкой. — Это было забавно.

— Неужели.

— Для меня — точно. Ты бы видела свое похотливое и виноватое лицо.

— Похотливое?

— Ну, или паническое. Скорее паническое. Не парься — в любой момент мы с Лукасом соберемся с духом и скажем команде, что расстались.

Я зачерпываю горошек, качая головой.

— Есть новости от Красавчика-Учителя?

— Вообще-то, да. — Она теребит наклейку на бутылке с водой. — Он позвал меня провести День благодарения вместе.

Мои брови взлетают вверх. — Типа, с его семьей?

— У него ее почти нет. А моя едва помнит, что я существую, так что они и не заметят, если я не приеду в Нью-Джерси. Тео сказал, мы можем просто снять домик и почилить пару дней... — Она пожимает плечами. Не очень-то непринужденно.

— Звучит так, будто ты согласна?

— Ну, мне нравится быть с ним.

— Это... — я оглядываюсь, подбирая слова. — Между вами всё серьезно?

— Я... — она утыкается в тарелку. — У нас много общего. Это приятная смена обстановки. И секс потрясающий. С ним так легко говорить, он нежный, я ему правда нравлюсь. Люк был... ну, это особенности характера. У него диапазон эмоций довольно узкий...

Мы точно об одном и том же человеке говорим? Но она знает его семь лет. Если кто-то из нас и ошибается в Лукасе, то это я. Верно?

— Вы с Тео говорите о будущем?

— Немного. Он знает, что я хочу прыгать профессионально. Он хочет быть ученым, но он меня так поддерживает.

Она слегка краснеет, но в ней появилась какая-то игривость, которой я раньше не замечала. И, возможно, я тоже радуюсь, потому что если она будет открыто встречаться с Тео, ей будет плевать, что у нас с Лукасом может развиться во что-то...

Неважно.

В ноябре мы с Пен проводим почти всё свободное время вместе. Обеды, домашка, игровые вечера у Виктории. Мы ездим на поезде в Сан-Хосе на концерт. Я зову её к себе, и она снова сталкивается с Марьям («Абсолютно, мать её, пугающая»). Наш следующий турнир в Миннесоте, и мы буквально вытираем пол соперницами.

— Вот этот прыжок из передней стойки? — говорит мне тренер после моего последнего выступления. Температура в бассейне ниже привычной, и моя кожа в пупырышках, как у ощипанной курицы.

— Знаю, я недостаточно высоко выпрыгнула, но...

— Нет, Ванди. Смотри.

Я поворачиваюсь к табло. Семь. Семь. Семь с половиной.

— Охренеть, — шепчу я.

— Выбирай выражения, — ворчит он. — Но да, охренеть как круто.

Нас не оценивают индивидуально, но протокол перед глазами: моё имя сразу за именем Пен. В синхроне на трамплине мы отстали от близнецов всего на три очка. В основном из-за того, что у Беллы разболелась спина, но всё же.

Пересдача теста по немецкому назначена на день нашего возвращения. После зубрежки карточек во время соревнований я настроена безрассудно-оптимистично. Позже, когда солнце уже село, а недосып наливает голову свинцом, я иду в кабинет доктора Карлсена.

— Вот этот момент про выборку Гиббса? — я тычу в бумагу на его столе, возможно, слишком резко. — Вы сняли два балла и велели перепроверить скорость сходимости. Я проверила, я была права, так что...

На полях доктор Карлсен черкает: «Отис. Трижды проверяй свои требования о двойной проверке».

— Спасибо, — говорю я с удовлетворением. Он вздыхает и откидывается в кресле.

— Пожалуйста. К сожалению, — добавляет он сухо, — ваша оценка и так самая высокая из всех, что я когда-либо ставил.

— Это вопрос принципа, — чопорно поясняю я. — Уверена, вы понимаете.

Он выглядит измученным. — Понимаю, и это заставляет меня пересмотреть некоторые взгляды на самого себя.

— Я считаю, что наше глубокое уважение к вычислительной биологии нужно только поощрять.

Он почти улыбается — это максимум эмоций, не подпадающих под категории «раздражение» или «презрение», который я видела. Это пугающе.

— Доктор Смит говорит, что ваша работа над её проектом неоценима.

— Правда? Мне кажется, я так занята турнирами и тренировками, что не уделяю проекту столько времени, сколько хотелось бы.

— Понятно. Вы говорили, что вы атлет. — Он косится на мое худи сборной Стэнфорда. — Плавание?

— Прыжки в воду.

— Шансы были пятьдесят на пятьдесят.

Я сочувственно кривлюсь: — И вы проиграли.

— Постарайтесь не слишком этим наслаждаться.

— Пытаюсь. Изо всех сил.

Снова вздох. — Ол... доктор Смит упомянула, что вы подаете документы в медшколы.

— Угу. Ну, не прямо сейчас. Скоро.

— Если вам понадобится рекомендательное письмо... — говорит он и замолкает. На него не похоже. Я моргаю, как сова, гадая, как я должна прочесть его мысли, и вдруг...

— Стоп. Серьезно?

— При условии, что ваши успехи в моем классе останутся на прежнем уровне. И что вы не обнаружите предосудительной поддержки устаревших псевдонаучных теорий.

— Вы про гомеопатию?

— Само собой.

— Ой, умоляю, — отрезаю я.

Он коротко кивает. — Отлично.

Я иду по полупустому предпраздничному кампусу, гадая, как далеко может завести рекомендация от самого, мать его, Адама Карлсена. Здесь, в Стэнфорде? Или в любой точке страны? В мире? Может, на одном из спутников Нептуна есть медшкола. Надо проверить.

Марьям уже улетела во Флориду к семье. Её записка на столе гласит: «я оставила тебе еду в холодильнике», но когда я открываю его, нахожу только наш обычный набор соусов и... золотую медаль. Приклеенный стикер сообщает: «обломись! каково это — жить с борцом номер один во всем мире?»

Я тут же пишу ей.

СКАРЛЕТТ: Ты имела в виду — в одном турнире и в твоей весовой категории?

СКАРЛЕТТ: В любом случае, мой ответ: было бы круче, если бы ты оставила мне еду.

МАРЬЯМ: Вы кто такие я вас не звать

Наша последняя тренировка проходит во вторник перед Днем благодарения, и на тот же вечер у меня билет до Сент-Луиса. Зимний чемпионат США начинается на следующей неделе, и я всерьез думала не ехать домой — остаться в кампусе с одиноким сэндвичем с индейкой и тренироваться. Но Сэм спросила: «Ты правда думаешь, что это пойдет тебе на пользу?», и ответ оказался прост.

Я скучаю по Пипсквику. И по Барб (пусть и не так сильно). — Просто... как я пойму, что не даю себе слишком много поблажек? — О господи. — Сэм рассмеялась. Впервые за все часы наших встреч. — Тебе еще расти и расти, Скарлетт.

Лукас возвращается с выезда в тот же вторник. Я не видела его вживую почти месяц. Странно осознавать его присутствие. Еще недавно мы были чужими людьми. А теперь его наличие или отсутствие в моей жизни ощущается одинаково весомо.

Я замечаю его у бортика, он говорит с тренером, а Пен обнимает его за талию. Я вижу его, но у меня нет права к нему подойти. Или есть? Мы не договаривались ни о чем, кроме кинки-секса. Всё, что я могу — это стряхнуть тяжесть в животе и подняться на вышку. Посмотреть на воду, где мы целовались в тишине ночи, пока все спали. Встать на носочки и выдать свой лучший прыжок из передней стойки.

Потом — объятия с близнецами в раздевалке, пожелания доброго пути и легкий мандраж от того, что в следующий раз мы увидимся уже в Теннесси на чемпионате. Я быстро выхожу из спортцентра, заранее содрогаясь от мысли о хаосе в аэропорту.

— Скарлетт.

Сердце уходит в пятки. Я оборачиваюсь: Лукас. Взъерошенные после тренировки волосы, бледнеющие веснушки, манера небрежно привалиться к стене, не теряя грации. Миллион мелочей, от которых не оторвать глаз.

— Ты ждешь...

— Тебя, — говорит он.

Внутри меня будто открывается бездна. — О. Привет.

— Привет.

Я замираю, инстинкты мечутся: бежать прочь или броситься к нему. Он, как обычно, берет инициативу на себя. Подходит ближе, так что мне приходится задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Улыбается. Едва заметно, но искренне.

— То письмо от Олив, — начинает он. — Насчет доклада на той конференции.

— Ах да! Я хотела спросить... нам стоит в это ввязываться?

Он склоняет голову. — Ты спрашиваешь? Или констатируешь?

— Я... — я коротко смеюсь. — На самом деле, не знаю. А ты что думаешь?

Он жмет плечами. — Я делал что-то подобное в прошлом году.

— И?

— Было скучно.

— А. Значит, нет?

— Но с тобой будет весело.

Сердце пускается вскач. — Это же хорошо для резюме в медшколу, да? — быстро добавляю я, выставляя щит между собой и его словами.

— Вероятно.

— Тогда по рукам.

Я улыбаюсь. Он — нет. Мимо проходит группа ватерполистов, и повисает тишина, не такая уютная, как раньше. А потом мы начинаем говорить одновременно.

— Ты хоче... — Я соби... Оба замолкаем.

— Давай ты, — говорит он.

— Да ничего особенного. Еду в аэропорт. Домой.

Он кивает. — Значит, мой вопрос отменяется.

Ты хоче... Что ты хотел спросить, Лукас? Хочу ли я... что? Мне стоит заставить его договорить. Вместо этого: — У тебя есть планы на четверг?

Он хмурится. — Четверг?

— День благодарения.

— А, точно. Вечно забываю, что вы, американцы, это празднуете.

— Ага. Посредственная еда и колониальное насилие. Наша фишка. — Я перекидываю рюкзак на другое плечо. — Как прошли соревнования? Ты теперь официально Король Севера?

— Никогда не слышал такой формулировки. Теперь гадаю, почему.

— Упущенная возможность. Новые рекорды есть?

— Нет. — Он поднимает руку, показывая кожу. — Клеймо моего тролля на удачу стерлось еще до начала заплывов.

Я хмурюсь. — Что еще за тролль на удачу?

— Ну, знаешь. Маленькие существа, которые присматривают за нами и приносят удачу.

— Я понятия не имею... — я смеюсь. — Господи, так вот почему ты звал меня троллем?

Он молчит. Просто смотрит на меня тепло, нежно. Я отвожу взгляд, но когда возвращаюсь — он всё еще смотрит. Чуть иначе, более пристально, испытующе, и это придает мне смелости. — Жаль, что мы так быстро разъезжаемся.

Он кивает. — Да. Жаль.

Он выглядит нетерпеливым, губы сжаты, пальцы дергаются. Будто он хочет к чему-то потянуться, но знает, что нельзя. — Увидимся после праздников.

Он оглядывается по сторонам, и я гадаю, думает ли он о том же, о чем и я. Что, если подойти ближе? Всего на секунду, что, если поцеловаться? Кто-то увидит? Кому-то есть дело?

В итоге Лукас просто поднимает руку и убирает прядь влажных волос мне за ухо. Его большой палец задевает мою щеку — всего на мгновение. Рука падает. Я не могу дышать.

— Счастливого пути, Скарлетт, — говорит он хрипло. Его зрачки расширены. — Пиши. Если захочешь.

Я чувствую свой пульс. В щеках. Внизу живота. — Пока, Лукас.

Я не оборачиваюсь, даже когда слышу голос Пен, приветствующей его. Но его лицо стоит у меня перед глазами еще долго после того, как я приземляюсь в Сент-Луисе.