Как я однажды объясняла Барб, парные встречи — это официальные соревнования, регулируемые NCAA, но «не то чтобы слишком».

— То, что ты сейчас сказала, не имеет абсолютно никакого смысла, — заметила она, и была права.

Самые важные соревнования по плаванию и прыжкам в воду сосредоточены весной. Именно тогда проходят региональные конференции Pac-12, отборы и финалы NCAA, а в такой год, как этот — еще и борьба за место в олимпийской сборной. Предсезонные встречи гораздо скромнее по масштабу, и подразумевается, что от спортсменов пока не ждут пиковой формы. Рекорды здесь маловероятны, их не транслируют по ТВ, а атмосфера более дружелюбная. Если выиграем — хорошо. Если проиграем: «Увидимся в марте».

— Никакого синхрона для вас на этой встрече. Вы еще недостаточно хороши, — говорит нам с Пен тренер в пятницу вечером, явно настроенный отбивать наши возражения.

Однако мы с Пен обе выдыхаем с облегчением.

— Вы правы, — говорит она. — Нет нужды в публичном унижении.

Я киваю: — Определенно стоит избавить техасцев от позора нашего зрелища.

— Кто-нибудь может даже записать это и выложить куда-нибудь.

Я морщу нос, Пен картинно содрогается, и мы оставляем озадаченного тренера Симу позади.

По сути, эта встреча — пустяк. Она могла бы быть даже незаметной, если бы не две причины. Первая: это мое первое соревнование после травмы, и от этой мысли каждая клетка моего тела хочет вывернуться наизнанку с самого утра. Вторая, разумеется: Тот. Самый. Обратный. Прыжок.

— Нервничать — это нормально, — говорит Пен, ловя мой взгляд в зеркале, пока я разделяю волосы, чтобы заплести французские косы.

Я выдаю нервный смешок. — Это так заметно?

— Только мне, — она улыбается. — Потому что я тебя знаю.

Она права. Возможно, наши отношения начались случайно, но в последнее время мы так часто бываем вместе, что трудно не назвать это дружбой — даже для такой, как я, которая старается не переоценивать свою значимость в чужих жизнях.

— Мне просто нужно пережить первый прыжок, я думаю. Потом я успокоюсь.

Она кладет голову мне на плечо. — Я буду рядом, Ванди. Если тебе что-нибудь понадобится.

Мы выходим из раздевалки вместе с женской сборной по плаванию. Их так много, и все они настолько энергичны, что трудно не заразиться этим энтузиазмом. Вчера вечером в рамках подготовки к приезду Техасского университета кто-то развесил плакаты «ПОЗНАКОМЬСЯ С АТЛЕТОМ». Они расклеены по всему коридору, ведущему к демонстрационному бассейну, и я прохожу мимо знакомых лиц. Кайл, Нико, Рэйчел, Черри, Хасан. Лукас.

Он — единственный не улыбающийся пловец, и, боже, как же это ему подходит.

Я смотрю на его фото, не удивляясь спазму в животе — странной смеси тоски, злости, грусти и раздражения на саму себя. За последние несколько дней он пытался позвонить мне дважды. И один раз написал.

— Я и забыла, что Лукас пробует себя и в двухсотметровке вольным стилем, — говорит Бри, постукивая по его плакату.

Пен кивает: — Главный тренер Швеции сказал ему, что в олимпийской сборной на этой дистанции у них нет никого быстрого.

— Он что, — Белла пожимает плечами, — просто против того, чтобы кто-то другой получал медали?

— О черт, — Пен морщится. — Я забыла, что двести метров — это основная дистанция Девина и Дейла тоже! Но не волнуйся — это не будет одной из дисциплин Лукаса на NCAA.

— О да, — фыркает Бри. — А то Девин и Дейл ведь ну точно собирались выиграть этот заплыв.

— Эй!

— Я просто стараюсь реалистично смотреть на тех, с кем мы встречаемся, Белла, — вздыхает Бри. — Видишь, в чем разница между мной и тобой? Вот так и понимаешь, что здравомыслие не передается по наследству.

— Тогда элементарная вежливость тоже не передается.

— Простите?

— Они такие страшные, когда спорят, — шепчу я Пен, спеша выйти наружу впереди них.

— Они выросли вместе и, по сути, один и тот же человек. Они знают, по какой чакре ударить, чтобы было больнее всего.

— Ты приводишь отличный аргумент в пользу пожизненного одиночества.

Одна из недавних новичков Техаса — Санни, девушка, с которой я тренировалась еще в Сент-Луисе.

— Не могу поверить, что я на своем первом студенческом соревновании! — говорит она мне на бортике, обнимая меня снова и снова. — И ты здесь! Ты всегда была для меня примером.

Ты в этом уверена? — я не позволяю себе сказать это вслух. Я улыбаюсь, притворяясь радостной, хотя внутри меня будто черви ползают по внутренним органам, и иду садиться рядом с Пен, чтобы начать долгий процесс надевания напульсников и тейпирования суставов. В бассейне напротив прыжковой зоны разминаются пловцы. Лукас там — он разговаривает с тренером и Рэйчел, делая растяжку. Я вспоминаю его сообщение.

ЛУКАС: Я должен перед тобой извиниться.

— Пен?

— Ага.

— Можно спросить тебя кое-что о Лукасе?

— Ты имеешь в виду моего бывшего, с которым ты сейчас спишь? Конечно.

Не сейчас. — На днях я встретила его брата, и...

— Какого брата? — её глаза округляются.

— Яна.

— Погоди — какой из них Ян?

— Следующий по старшинству после Лукаса.

— Тот, что с детьми? Адвокат?

— Это Оскар и Лейф, двое старших.

— Точно, точно, — она пожимает плечами. — Так что там с Люком?

— Ты знаешь, как он... пытается доказать самому себе, что он выше своих желаний?

Она смотрит на меня с таким недоумением, будто я только что объявила, что переезжаю на ферму в Вермонте разводить карликовых коз.

— Лукас Блумквист? Ты уверена... мать твою!

Пен хлопает меня по предплечью, уставившись куда-то на трибуны.

— Что случилось?

— Он здесь.

Я щурусь вдаль, пытаясь разглядеть неопознанного «его».

— Кто?

— Тео. Учитель. Тот учитель, по которому я сохну!

Я открываю рот от изумления. — Он пришел ради тебя?

— Я... может быть?

— Ты его приглашала?

— Нет! Нет? Я мимоходом упомянула, что у меня соревнования, и вот он там...

Пен прячет свою явно восторженную улыбку в коленях, а я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

Мой первый соревновательный прыжок после (вынужденного) перерыва — само совершенство, и судьи с этим согласны. Я получаю 8.5 и одну девятку, и на мгновение — прекрасное, блестящее, расцветающее мгновение — я позволяю себе лелеять надежду, что я вернулась.

— Это было самое элегантное обратное сальто в два с половиной оборота в группировке, которое я видела, — говорит мне один из тренеров Техаса, пока я смотрю на табло под душем. Остин пыталась переманить меня к себе, мы познакомились, когда я посещала их кампус.

— Спасибо, — отвечаю я, чувствуя — ого. Кажется, я действительно могу гордиться собой. Какая концепция.

— Надеюсь увидеть еще много таких в твоем исполнении.

Пен идет следом за мной, но её вход в воду не самый чистый. Санни хороша, но её коэффициент сложности низок, что отражается на баллах. Близняшки не прыгают с вышки, так что вместе с техасскими прыгуньями нас всего семеро.

Второй раунд — три с половиной оборота вперед — проходит еще лучше, как и мой винт, стойка на руках и прыжки назад. К моменту завершения пятого раунда я иду второй, уступая Пен всего два очка, но на пятнадцать опережая Хейли, второкурсницу из Техаса.

— И вот здесь мне настанет конец, — бормочу я, стараясь держать плечо разогретым.

— Нет. Ни за что, — Пен встает передо мной. — Это прыжки, Ванди. Тебя губит именно негативное мышление.

Я делаю глубокий вдох. Заставляю себя кивнуть. — Ты права.

— Я всегда права. И слушай, — она берет меня за обе руки. — Сделать перерыв в попытках обратных прыжков было отличной стратегией. Ты поднимешься туда и сделаешь этот прыжок в согнутом положении, потому что ты потрясающая. А если нет, я... не знаю, побью тебя? Так что лучше сделай.

Я смеюсь. Принимаю её объятие. Когда судья жестом приглашает меня начать подъем на вышку, я делаю это, задерживаясь на середине лестницы и ожидая, пока две девушки передо мной завершат свои прыжки. Услышав второй всплеск, я вытираю капли, оставшиеся на коже, бросаю полотенце-шамми и иду к краю платформы.

Шаг к этому краю всегда кажется судьбоносным — решение бросить свое тело с обрыва никогда не бывает легким — но сегодня десять метров между мной и водой абсолютно меняют жизнь.

Я визуализирую. На этот раз не сам прыжок, а то, как я буду чувствовать себя после того, как выполню его. Как проснусь завтра утром и оставлю всё, что мучило меня последние месяцы, далеко позади. Как пойду на тренировку, не будучи определяемой тем единственным, чего я не могу сделать — снова среди равных, а не как чужак. Как вернусь в Сент-Луис на каникулы и мне не придется прятаться в надежде, что я не встречу кого-то из бывших товарищей по команде — или, что еще хуже, тренера Кумара.

Снова чувствовать себя цельной.

Я визуализирую всё хорошее, что принесет мне этот правильный полет через десять метров, и ничего из того, что случится, если нет. Потому что Пен права, и пораженческим настроениям не место в прыжках.

Мой взгляд скользит к тренеру Симе, Пен, Виктории, близнецам — все болеют за меня. За тысячи миль отсюда так же делают Барб и Пипсквик. На дальнем краю бассейна, прислонившись одной рукой к стене, высокая фигура в шапочке и солнцезащитных очках смотрит на меня снизу вверх.

— Одна минута! — кричит судья.

Предупреждение по времени, но всё в порядке. Я чертовски готова похоронить последние два года моей жизни.

Я поворачиваюсь спиной. Закрываю глаза. Сгибаю колени. Поднимаю руки. Выгибаю спину так, как меня учили в детстве. Делаю один глубокий вдох и... вперед.

Прыгуны находятся в воздухе меньше секунды, но иногда процесс скручивания мышц и изменения угла наклона тела настолько тяжел, что кажется, будто он растягивается на годы. Сегодня — не тот случай. Моя талия легко сгибается в «щучку», что стало для меня такой же второй натурой, как фотосинтез для растений. А остальное... оно просто получается. Я не уверена как и почему, но получается. Я вхожу в воду раньше, чем успеваю обеспокоиться возможной неудачей, и, прежде чем вынырнуть, замираю на мгновение.

Крепко зажмуриваю глаза. Смакую облегчение. Затем я выныриваю, едва сдерживая улыбку, вытираю воду с глаз и...

Мне даже не нужно смотреть на табло. Хмурый взгляд Пен говорит мне всё, что нужно знать.

Возможно, я сделала прыжок согнувшись. И, возможно, он был хорош. Но я не сделала обратный прыжок.