Впереди стрекотал пулемёт, что-то громко бабахнуло. Мы продвигались через город мимо Тринити-колледжа и Меррион-сквера, на каждом перекрёстке забирая с собой ещё по несколько человек. Шли быстро, почти лёгким бегом, но даже так путь занял почти полчаса.

На подходе к Гранд-каналу, разрезающему Дублин вдоль, мы услышали звуки боя. Пришло время вспомнить всё на практике, всё, чему я учил добровольцев.

Рассредоточились, начали занимать ближайшие к Гранд-каналу здания. Всего на подмогу третьему батальону явилось сорок человек, для городских боёв сила более чем значительная.

Оборону выстраивали эшелонированную, в три линии. Я, разумеется, отправился к первой, пользуясь временным затишьем. Пальба пока прекратилась, англичане, низко пригибаясь, забирали и утаскивали раненых с моста, перегороженного двумя телегами.

Им позволяли беспрепятственно уносить раненых и убитых, но если кто-то продвигался к каналу с оружием в руках, повстанцы немедленно открывали огонь. Из винтовок, если наступление шло малыми группами, и из пулемётов, если англичане пытались устроить массированную атаку.

И пусть даже повстанцы пока держались, им здесь пришлось туго. Наших раненых уносили в ближайшую церковь, где был устроен полевой госпиталь, защитники после череды схваток выглядели, как черти, выскочившие из самой глубокой преисподней, злые и чумазые. В угловом здании напротив моста виднелись следы пожара, кажется, до него добрались бритты с ручными гранатами или зажигательной смесью, на другом можно было увидеть следы обстрела полевой артиллерией. Надеюсь, гражданских оттуда эвакуировали заранее.

Меня проводили к старшему, в данный момент здесь всем командовал Макдермотт. На крышу шестиэтажного здания, откуда открывался чудесный вид на канал и на всю дорогу до Кингстауна. И на разрушения, причинённые англичанами.

— Как вы тут? — спросил я, осторожно выглядывая из-за парапета.

Макдермотт, больше похожий на модель для журналов, вынужденный ходить с тростью, слабо усмехнулся.

— Дерьмово, — сказал он. — Я и не думал, что бывает так дерьмово.

Что ж, бывает и хуже. Гораздо хуже. Вслух, однако, я этого не стал говорить.

— Вы молодцы, Шон, — сказал я. — Где засели сассенах, покажешь?

— Я покажу, — вызвался молодой парень в зелёном кителе и широкой рабочей кепке. — Лейтенант Мэлоун, сэр.

Было несколько непривычно, что меня называют «сэр», но я кивнул так, словно с самого рождения таковым и являлся.

— Показывайте, лейтенант, — сказал я.

Мэлоун высунулся, посмотрел на улицу, протянувшуюся до самого порта прямой широкой стрелой. Будь здесь английские снайперы, он бы точно остался без головы. Непростительная безалаберность.

— Вон за тем перекрёстком, — он указал на пересечение улиц, за которым дорога приобретала небольшой изгиб. — У них там пушка, они иногда её выкатывают, но мы не даём им нормально пристреляться.

Повезло, что у них там нет гаубиц или мортир. Закидали бы чемоданами, и делу край.

— Понятно. А сейчас, получается, отогнали? — хмыкнул я.

— Отогнали, — кивнул Мэлоун.

Позиция у нас была крайне выгодная, оборонять её можно было и малыми силами, но как известно, Бог на стороне больших батальонов. А численное превосходство всё ещё оставалось за англичанами. Не настолько, чтобы закидать нас мясом, но всё равно существенное.

— Значит, пойдут снова, — протянул я, вглядываясь в пятна крови на мостовой.

Англичане тут явно умылись кровью, и не один раз. Хотя я отлично видел, каким образом можно вскрыть нашу оборону. Не бывает неприступных крепостей. Однако сила крепости не в её стенах, а в её защитниках, и обороняли этот мост лучшие из лучших.

— Вижу цель! — заорал вдруг один из стрелков на крыше.

По Нортумбердленд-роад шли люди. Но не армейской колонной, а разрозненной толпой, многие держали руки над головой, и я увидел среди них не только британских солдат в форме цвета хаки, но и женщин, детей и стариков.

— Отставить! Не стрелять! — прокричал Мэлоун.

— Господи Иисусе… — выдохнул Шон Макдермотт, опираясь на край парапета.

— Твою мать, — выругался я.

Британцы погнали перед собой мирных жителей, простых дублинцев, насильно собранных по всему кварталу. А сами смешались с толпой, зная, что мы не станем стрелять. А если станем, это будет подано как чудовищное преступление против человечности. Они всегда были изобретательными в части различных гнусностей.

Людей гнали перед собой штыками и прикладами, быстрым шагом.

— Срочно звоните на Главпочтамт, — выдавил я. — Доложите обо всём Пирсу, пусть даст телеграмму по всем направлениям. Мир должен узнать об этом…

Если Дублин ещё не отрезан от телеграфной связи. Заснять бы это всё на фото, чтобы снимки разлетелись по всем газетам Европы и Америки…

Помощник Мэлоуна убежал внутрь здания, к телефону.

— Фотоаппарат есть у кого-нибудь? — громко крикнул я.

— Не время делать фото на память, Майк, — хмуро произнёс Макдермотт.

— Для истории, — ответил я.

Я совершенно точно помнил фотографии в музее, чёрно-белые, с людьми на улицах и бойцами на баррикадах. Фотографии с идущими позади детей и женщин британцами там не было, но чем чёрт не шутит.

Неприятель тем временем продвигался по Нортумбердленд-роад прямо к мосту и баррикадам на нём, а мы даже не могли по нему стрелять без риска поразить ни в чём не повинных горожан. Даже если я, например, метким выстрелом сниму одного из британцев в толпе, тяжёлая винтовочная пуля прошьёт его насквозь и ранит идущего позади.

Надежды я, впрочем, не терял, уперевшись локтем в парапет и прижавшись щекой к прикладу. Прицел выставлен, руки не дрожат. Хоть одного сассенах, а поразить можно. Без вреда для мирных жителей.

Форма цвета хаки это не городской камуфляж, заметить можно без труда, и я поймал в прицел нескладную фигуру солдатика с «ли-энфилдом» в руках, который штыком гнал перед собой какого-то старика. Нельзя же так с пожилыми… За ним никого не было, солдат шёл ближе к краю, так что я, задержав дыхание, нажал на спуск, и англичанин упал навзничь, продолжая сжимать винтовку. Больше никто не пострадал.

— Не стрелять! — прокричал снова Макдермотт.

В толпе началась паника. Женщины завизжали, дети заплакали, британцы погнали толпу ещё быстрее. Я пытался высмотреть среди них офицеров в фуражках и портупеях, но эти мерзавцы прятались за женскими спинами, и выстрелить наверняка было попросту невозможно.

У самого моста люди начали останавливаться, добровольцы с баррикад что-то им кричали, те кричали в ответ, внизу царила суматоха.

— Прикажите им лечь! — проорал я.

Меня не услышали.

Зато британцы начали стрелять по баррикаде из-за спин.

— Вот суки, — прошипел я, досылая следующий патрон и выцеливая хоть кого-нибудь. — Огонь!

Благо, заложники начали разбегаться, кто-то даже прыгнул с моста в канал, кто-то ложился на землю и отползал к баррикадам, кто-то просто улепётывал со всех ног. Без жертв среди гражданских тоже не обошлось, пули теперь летели с обеих сторон, и неизменно находили себе цель, рикошетом или напрямую.

Ненависть к тем, кто осмелился на такую мерзость, ощущалась прямо-таки физически, она была разлита в воздухе, в воде Гранд-канала, пропитывала почву, брусчатку, стены зданий и крыши домов. Трава на берегу ненавидела англичан, деревья у тротуара ненавидели англичан. Голуби на крыше ненавидели англичан. И мы все испытывали то же самое чувство, остервенело стреляя по врагу, подобравшемуся почти вплотную к первой линии обороны.

Бахнула граната, заброшенная за баррикаду, вопли раненых полоснули ножом по сердцу. Я снова выругался и пристрелил ещё одного гренадёра, который рухнул прямо с гранатой в руке, и взрыв раздался там, среди английских рядов.

И тут вдарила пушка, про которую я успел позабыть. Прямо по нашему зданию, которое ощутимо тряхнуло. Воспользовались моментом, пока мы были заняты боем.

Из-за плотности застройки артиллерию им приходилось подгонять очень близко, бить прямой наводкой, подставляясь самим под наши выстрелы. Без оптики, конечно, попасть по орудийному расчёту было трудновато, но отнюдь не невозможно. Да и пулемётные очереди оказывались достаточно эффективны, чтобы заставить пушкарей отойти.

К нашему счастью, быстро стрелять артиллеристы не могли. Отдача заставляла лафеты скользить по гладким булыжникам мостовой, и орудие требовалось наводить заново, что давало нам некоторую передышку.

Нас попросту закидывали мясом. Британцы, поняв, что затея с мирняком, брошенным на пулемёты, не выгорела, теперь отправляли в бой всё новые и новые силы. Конечно, не колоннами на пулемёт, как каппелевцы в фильме про Чапаева, и не матросы на зебрах, но всё равно волосы вставали дыбом. Жуть жуткая.

— Я пустой! — крикнул один из стрелков на крыше.

У меня тоже осталось всего четыре патрона, все свои запасы я уже расстрелял.

— Цельтесь лучше, парни, патроны не растут на деревьях! — громко крикнул Коллинз.

Разумно. Британцам, видимо, поставили задачу прорваться к замку любой ценой, вот они и орошали мостовую своей кровью, раз за разом атакуя баррикаду, которая, в общем-то, серьёзным препятствием не была. Не знаю, кто ими командует, наверняка, какой-нибудь твердолобый генерал, деревянный по пояс и не приемлющий импровизации. Если так, то у нас есть все шансы удержать мост.

Но как только у нас закончатся патроны, придётся отмахиваться от захватчиков лопатами и топорами. Патронов у нас было явно меньше, чем людей у англичан.

Война — это в первую очередь логистика и снабжение. Солдат может быть сколько угодно храбрым, но если у него нет боеприпасов, сапоги просят каши, а сам он три дня ничего не ел, кроме воды из ближайшей лужи, воевать он будет крайне паршиво.

К Дублинскому замку то и дело отправляли посыльных, которые притаскивали нам боеприпасы в мешках, но посыльные регулярно опаздывали. Приходилось жёстко экономить, стреляя только наверняка.

Даже пулемёт замолчал. Британцы пробовали теперь пробраться по одиночке, короткими перебежками, а то и вовсе ползком, но это был город, а не болота Фландрии, испещрённые воронками, таких хитрецов мы снимали сверху, с крыш. От нас не спрячешься.

Пушка тоже вернулась в укрытие, я со своего места её не видел. Зато мог разглядеть вдалеке, за перекрёстком, офицера, орущего на своих подчинённых. Обрывки его трёхэтажных матерных конструкций доносились даже сюда. Но для выстрела, пожалуй, далековато.

Хотя… Была не была. Я передвинул целик на прицельной планке, навёл ствол на маленькую фигурку цвета хаки, крохотную, едва различимую.

— Господи, благослови, — прошептал я и нажал на спуск.

Мосинка больно лягнула меня в плечо, и без того отбитое отдачей.

Британский офицер упал, широко раскинув руки. На рекорд этот выстрел не тянул, но без оптического прицела всё равно результат солидный. Я и сам не ожидал, что у меня получится его застрелить, я планировал хотя бы припугнуть их. Получилось даже лучше ожидаемого.

Все они засуетились, забегали, но больше я не стрелял, понимая, что не попаду по движущимся целям. Атака англичан захлебнулась, и новых попыток они пока не предпринимали. У нас появилось немного времени, чтобы передохнуть и помочь раненым. Легко раненым помогали прямо здесь, девчонки-санитарки обрабатывали и перевязывали всё на месте, тяжёлых увозили в церковь.

Теперь выстрелы звучали только в других районах Дублина, западнее от моста на Маунт-стрит, но самые ожесточённые бои шли именно здесь. На всех остальных дорогах британцы откатывались назад, едва встретив сопротивление.

Я, пользуясь временным затишьем, сел и прижался спиной к парапету. Обнял винтовку, тяжело вздохнул, чувствуя, как весенний ветер забирается под китель. Под ногами катались стреляные гильзы. Бой, кажется, кончился, но война только началась, и Британская Империя не потерпит существования независимой Ирландии у себя под боком.

Значит, будет непросто, и если сейчас кому-то кажется, что мы победили, добились своего, то придётся их жестоко обломать. Не победили и не добились. Это ещё только цветочки, ягодки ещё впереди, когда Британия оправится от этого удара в спину и направит сюда не собранные с миру по нитке подразделения резервистов, а ветеранов Соммы и Вердена.

И вот тогда нам придётся несладко. Особенно если к тому моменту заварушка на континенте закончится. На сепаратный мир с Германией король не пойдёт, победить её на поле боя тоже не получится. Но для британской власти соседняя Ирландия всегда будет важнее, чем далёкие колонии или обязательства перед союзниками, так что найти пару-тройку дивизий для усмирения острова у неё точно получится.

А вот нам войска брать попросту неоткуда. Тотальная мобилизация… Она обрушит экономику, и без того обречённую на страдания, иностранная помощь может выйти боком, навязав нам невыполнимые обязательства, например, перед Германией… Разве что можно сформировать добровольческие корпуса из бывших эмигрантов и просто сочувствующих. Придётся трясти ирландскую диаспору в США.

Однако больше всего меня беспокоило не отсутствие людских резервов или будущие проблемы со снабжением, а то, в чём британцы были настоящими мастерами. Тайные операции. У нашей контрразведки работы будет столько, что не продохнуть. И на месте агентов МИ-6, курирующих ирландское направление, я бы просто занялся тем, что играл на противоречиях внутри повстанческого движения. Разделяй и властвуй. Британцы это хорошо умеют.

Это сейчас, пока на нас со всех сторон давят английские войска, королевская ирландская полиция и протестантские силы самообороны, мы держимся все вместе. Как только натиск ослабнет и появится хотя бы иллюзия безопасности, всё тотчас же рухнет, социалисты потребуют одного, анархисты — другого, Гэльская лига — третьего, Шинн Фейн — ещё чего-нибудь, и всё расползётся как старое драное одеяло, которое каждый будет тянуть на себя. Англичанам нужно будет только запастись попкорном и наблюдать, изредка подкидывая новые поводы для раздора. Хотя и без их помощи поводов будет достаточно. А когда противоречий накопится столько, что вспыхнет Гражданская война, англичане придут на всё готовое, как они всегда любили делать.

— Идут! — воскликнул один из наших наблюдателей.

Я немедленно поднялся и развернулся к Нортумбердленд-роад, вскидывая винтовку и досылая патрон, точно как и десятки других защитников Дублина. Сколько там держался дом Павлова в Сталинграде? Два месяца, дольше, чем Польша и Франция. И мы тоже будем держаться, пока последний из захватчиков не покинет этот берег.

Однако по дороге к мосту шли не штурмовые группы, а несколько англичан во главе с офицером, без оружия. Подойдя чуть ближе, они развернули белую простыню и несколько раз помахали над головой. Переговорщики.

— Не стрелять! — взревел я.

Если они готовы к диалогу, это уже можно считать успехом. До этого момента говорили только пушки.

— Доложите на Главпочтамт! — отрывисто приказал я. — Шон!

Макдермотт, вымотанный боем, посмотрел на меня. Я хотел отправить его на переговоры, но понял, что он не в состоянии их провести. Он и с крыши-то не спустится без посторонней помощи.

— Остаёшься здесь, за главного, — хмыкнул я. — Узнаю, чего им нужно. Маккормик, Флинн, за мной!

Я закинул винтовку за плечо, подождал бойцов, спустился вниз. Парни на баррикадах провожали нас сосредоточенными взглядами, в которых светилась надежда.

Переговорщики ждали, пока мы выйдем, белый флаг они опустили, как только увидели нас, выбирающихся из-за баррикады. На секунду меня кольнула паранойя, веры англичанам не было никакой, но я отбросил эту мысль. Не того я полёта птица, чтобы убивать меня на переговорах.

Остановились мы в десяти шагах от ждущих британцев, и я посмотрел в обветренные лица, ничем не отличающиеся от лиц моих соратников.

— Чего вам нужно? — спросил я.

— Меня зовут майор Мёрфи, — на чистом гэльском произнёс офицер в форме британской армии. — Мы запрашиваем переговоры с вашим руководством. Может, мы сумеем найти компромисс.

Баррикада в Дублине.

А это храбрый британский солдат во время конфликта в Северной Ирландии.