Утро 28 апреля вползло в нашу с Шурупом комнату несмелым солнечным лучиком. За окном, в ветвях старого тополя, нехотя просыпались воробьи. В общаге стояла та благословенная предутренняя тишина, когда даже самые отъявленные хулиганы видят десятый сон, а воздух еще не пропитался запахами овсянки и дешевого табака.

Я лежал, закинув руки за голову, и с ленивым удовольствием ощущал, как по молодому, полному сил телу растекается утренняя нега. Прекрасное чувство, доложу я вам, особенно когда последние лет десять твоё утро начиналось с хруста в пояснице и мучительного выбора — с какой ноги сегодня встать, чтобы не хрюмкнуло в колено.

Идиллию разрушила наша бдительная вахтерша, Клавдия Петровна. Она влетела, как фугас времен Великой Отечественной, без стука и предупреждения.

Почти такая же красивая и смертоносная. Пуховый платок сбился набекрень, очки запотели, а в глазах плескался такой коктейль из ужаса, праведного гнева и плохо скрываемого восторга, что я сразу понял: случилось нечто из ряда вон выходящее. Что-то такое, о чём будут говорить ещё года три.

— Генечка! Беда! — задыхаясь, просипела она, прижимая руку к сердцу. — Универмаг-то… обнесли! Ночью! Подчистую! Всю выручку за неделю из сейфа выгребли, ироды! Алкаши проклятые, коньяк вытащили! И икру черную, говорят, тоже сперли! Всю, до последней баночки! Вы же вроде как знакомы, так может…

Мои старые, семидесятипятилетние мозги, запакованные в тугую восемнадцатилетнюю шкуру, щелкнули, как затвор автомата. Пропажу икры переживем. А вот остальное…

Всё остальное — прямая угроза моей тщательно выстроенной системе снабжения и, что куда важнее, душевного равновесия моей Светочки. Если сейчас приедет милицейское начальство или, не дай бог, ОБХСС, Зою Михайловну за найденную служебную халатность пустят по этапу быстрее, чем она успеет перекрасить «халу», а Светочку затаскают по допросам. Халатность по-любому найдут. Не могут не найти, если пропала такая сумма. А тогда…

Плакала тогда моя рыбка, плакали мои кулинарные эксперименты, плакали мои робкие планы на воздыхание на майские праздники.

Я рывком сел на кровати, сбрасывая с себя остатки сна:

— Шуруп, подъем! Боевая тревога!

Витька, который до этого сладко посапывал в подушку, подскочил как ошпаренный и заморгал.

— Какая тревога, Ген? Война, что ли?

— Хуже, Витя! Грядёт битва за стибренную социалистическую собственность! — я уже натягивал брюки. — За мной, боец! На месте разберемся.

Шуруп, пыхтя, как паровоз братьев Черепановых, пытался на ходу застегнуть рубашку и тихо скулил, что нам влетит от мастера Ивана Степановича за прогул. Да ладно, со Степанычем как-нибудь разберёмся.

Тут дело-то поважнее будет!

— Отставить разговорчики в строю! — бросил я через плечо, уже вылетая в коридор. — Назрело дело государственной важности. Судьба советской торговли на кону!

Мы бежали по пустым утренним улицам. Молодое тело — это, доложу я вам, песня! Дыхалка не сбивается, колени не хрустят, радикулит не стреляет. Легкие пьют прохладный апрельский воздух, а ноги сами несут тебя вперед, будто под пятками пружины.

Мимо проплывали сонные «хрущевки», редкие дворники с метлами, молочница с дребезжащей тележкой. Город только просыпался, не подозревая, какая драма разыгралась в его торговом сердце.

Подлетели к черному ходу Универмага. Картина маслом: у рампы стоит обшарпанный милицейский «УАЗик»-«буханка», дверцы нараспашку. Рядом, дымя папиросами, топчутся хмурые, как осенние тучи, грузчики в несвежих халатах.

Неподалёку стояли три разнокалиберных по фигурам и возрасту милиционера. Они расспрашивали подошедших и не успевших переодеться продавщиц. Мы с Витькой, не сговариваясь, пригнулись и юркнули в служебный вход, благо в этой суматохе на нас никто и внимания не обратил.

В подсобке рыбного отдела, где еще недавно мы с Зоей Михайловной мило беседовали о французской кухне, можно было вешать топор. Аромат копченого балыка был безжалостно вытеснен едким дымом «Беломора».

Наш доблестный участковый, старшина Федор Иванович Сидорчук, смолил с такой интенсивностью, будто подавал дымовые сигналы бедствия неизвестным папуасам.

Сама Зоя Михайловна, утратив весь свой монументальный лоск и растрепав фирменную прическу, сидела на перевернутом ящике и глушила валерьянку чуть ли не из пузырька.

Сладковатый, лекарственный запах смешивался с табачным дымом, создавая невыносимое амбре. Бледная как полотно, она покачивала головой из стороны в сторону, пародируя китайского болванчика.

А в уголке, на сложенных один на другой пластиковых ящиков из-под пива, съежилась моя Светочка. Она тихо, беззвучно плакала, уперевшись лбом в колени. Ее плечи мелко, часто вздрагивали. Сердце, знаете ли, дрогнуло. А следом за ним взыграл холодный гнев.

Мою девочку обидели! Этого я прощать никому не собирался!

Я шагнул к Светочке, на ходу вытащил из кармана относительно чистый носовой платок, и уверенно-успокаивающе положил руку на вздрагивающее плечо.

— Отставить сырость, Светлана Юрьевна, — негромко сказал я, протягивая платок. — Слезами горю не поможешь. Разберемся. Спокойствие, только спокойствие.

Она вздрогнула, подняла на меня огромные, заплаканные глаза, в которых плескались страх и растерянность. Шмыгнула носом и, как обычно, густо покраснела даже сквозь слезы. Но платок взяла и всхлипывать перестала. Женщины в любом времени любят, когда рядом оказывается мужчина, который не впадает в панику, а берет ситуацию в свои руки.

Тут меня наконец-то заметил Сидорчук, оторвавшись от созерцания пустой пачки из-под папирос.

— А ну брысь отсюда, Мордов! — рявкнул он, выпустив облако сизого дыма. — Какого лешего ты тут забыл⁈ Тут уголовщина, хищение в особо крупных, а не твои карбюраторы! Живо на занятия, пока я тебя на пятнадцать суток не определил за нарушение общественного порядка!

Я выпрямился, стер с лица юношескую дурашливость и включил режим следователя военной прокуратуры.

— Отставить панику, товарищ старшина, — произнес я спокойно. — Вы дымите, как паровоз на перегоне, а толку ноль. Дайте поработать профессионалам.

— Чо?

Сидорчук осекся. Буквально поперхнулся дымом. Он моргнул, пытаясь совместить мой голос с физиономией пэтушника-раздолбая, но рефлексы сработали быстрее разума. Он замолчал, уставившись на меня.

Я тем временем шагнул к распахнутой дверце сейфа — громоздкого железного ящика дореволюционных времен. Присел на корточки, делая вид, что рассматриваю бесстыдно распахнутое нутро.

— Ты чо творишь, пацан… А ну не трожь вещдоки! — опомнился Сидорчук.

— Федор Иваныч, смотрите сюда, — я указал пальцем на замок, даже не касаясь металла. — Давайте воспроизведу ход ваших мыслей. Итак… Замки на дверях целы, сейф открыт чисто, без шума и пыли. Вывод по вашей логике очевиден: работал кто-то из своих. Так ведь? — я бросил на него быстрый взгляд. — Сейчас вы Зою Михайловну в кабинет потащите и начнете показания выбивать?

Зоя Михайловна на заднем фоне громко икнула и снова приложилась к валерьянке.

Участковый нахмурился, сдвинул фуражку на затылок:

— А кто еще? Чужие бы автогеном вскрыли или ломом раскурочили.

— В кино, товарищ старшина, всю правду не показывают, — я присел на корточки, подсвечивая себе зажжённой спичкой. Серный запах резко ударил в нос. — Видите мелкие свежие царапины внутри замочной скважины? Блестят, как у кошки… глазки. А вот здесь, на линолеуме, под самой дверцей?

Я послюнявил палец и аккуратно подцепил ногтем едва заметную металлическую стружку, блеснувшую, как серебряная ресничка. Показал Сидорчуку.

— Работала отмычка, Федор Иваныч. Причем нестандартная, стальная. Зое Михайловне медвежатником по ночам подрабатывать некогда, у нее квартальный план горит. Да и руки у нее, при всем уважении, не под такую ювелирную работу заточены. А теперь посмотрите на форточку.

Я подошел к высокому, засиженному мухами окну. Однажды сам залезал в квартиру, когда был молод и катастрофически влюблён. Тогда меня папашка пассии в дверь не пустил, пообещав голову утюгом раскроить. Так я тогда сквозь форточку пролез. Правда, на обратном пути застрял и получил раз двадцать ремнём по предавшей меня жопе, но это совсем другая, не ахти какая геройская история.

— Шпингалет отогнут снаружи тонким лезвием, краска свежесодранная, вон, чешуйка. А на подоконнике… — я выразительно указал на пыльную поверхность, — смазанный след от ботинка. Причем протектор примечательный — характерная «елочка». Похожая на тракторный след джипа под названием «Firestone». Наша промышленность работягам обувку с таким протектором не шьет. Это залетные, Федор Иваныч. Гастролеры. И работали они по четкой наводке того, кто прекрасно знал, где стоит сейф и когда там бывает крупная сумма.

В подсобке повисла гробовая тишина. Только Шуруп, топтавшийся у двери, восхищенно выдохнул:

— Ух ты… Прям как комиссар Мегрэ в кино!

Сидорчук смотрел на меня так, будто я на его глазах вырос на метр и превратился в министра внутренних дел товарища Щелокова. У него даже потухшая папироса изо рта выпала и покатилась по грязному полу.

— Твою ж дивизию… — тихо пробормотал старшина, вглядываясь в след на подоконнике. — Мордов… ты откуда такой взялся на мою голову? Откуда знаешь про протектор?

— Откуда взялся? Из ПТУ-31, товарищ старшина. Слесарь-автомеханик широкого профиля, — скромно улыбнулся я. — А про протекторы в журнале «Огонёк» давным-давно читал. Ладно, мне пора. Милиция пусть пишет протоколы, а мне, пожалуй, пора подключить свою агентуру. Витька, за мной! Время не ждет.

Подворотня встретила меня привычным запахом сырости, кошачьей жизнедеятельности и дешевого табака. Эдик-Америка обнаружился на своем штатном месте — подпирал плечом исписанную мелом кирпичную стену. На нем красовалась неизменная дефицитная вельветовая куртка, а челюсти мерно перемалывали импортную жвачку.

— Витёк, ты на стрёме, если что, кричи выпью! — хмыкнул я.

— Всё понял, — кивнул мой друг в ответ.

Я подмигнул и отправился к своему невольному информатору. Пока не расширена агентурная сеть — ему приходится отдуваться.

Завидев меня, фарцовщик лениво отлип от стены и расплылся в подобии голливудской улыбки.

— О, Генри! Хау ду ю ду? За струнами пришел или опять мадамку свою духами порадовать решил? — Эдик надул пузырь из жвачки, который с легким хлопком лопнул. — Слыхал новости? Никсон-то в Камбоджу полез.

Я не стал тратить время на светские беседы. В два шага сократив дистанцию, я мертвой хваткой вцепился в отвороты его куртки и с силой впечатал Эдика в кирпичную кладку. Шершавый кирпич осыпался ему за воротник. Жвачка чуть не выпала из приоткрытого рта.

— Слышь, Генри Киссинджер местного разлива, — процедил я, постаравшись сделать взгляд максимально безумным. — Оставим политинформацию для программы «Время». Кто в нашем районе со вчерашнего вечера внезапно разбогател? Кто пластинки искал, шмотки импортные оптом скупал или просто бабками сорил направо и налево?

Эдик судорожно сглотнул. Вся его напускная западная расслабленность слетела в один миг. Он, конечно, считал себя прожженным дельцом, но уличный инстинкт подсказал ему, что сейчас перед ним стоит не просто наглый ПТУшник, а человек, который при желании может свернуть ему шею быстрее, чем он скажет «гудбай, Америка».

— Ты чего, Гена… Ты полегче, вельвет помнешь… — просипел он, косясь на мои побелевшие костяшки пальцев.

— Имя, Эдик. Имя, или я тебя Сидорчуку сдам со всем твоим складом контрабанды. У него сегодня настроение как раз подходящее для оформления чистосердечного, — я слегка ослабил хватку, давая ему вдохнуть.

Фарцовщик нервно оглянулся по сторонам. У выхода из подворотни на стрёме стоял Шуруп, делая вид, что разглядывает трещины на асфальте.

— Да отпусти ты! Скажу… Был тут один с утра. Рябой, шнырь местный, из привокзальных. Взял у меня джинсы «Вранглер» с двойной наценкой, даже не торговался. Хвастался, что на днях в Сочи рванет кутить, в «Жемчужине» зависать. Говорил, куш серьезный поднял. Но он же мелкий щипач, Гена! Карманник! Откуда у него такие бабки — я без понятия. Да о таких вещах и не спрашивают.

Я разжал руки и брезгливо отряхнул ладони.

— Вот это мне и предстоит выяснить. Бывай, Америка. И помни: про наш разговор чтобы никому, а то я не только у тебя покупать перестану, я тебя с потрохами сдам.

— Проблемный ты, Гена, — вздохнул Эдик, поправляя помятый воротник.

— Если хочешь жить красиво, не бегай от проблем, — подмигнул я в ответ. — Иначе запнёшься, и они тебя всем скопом накроют. Лет на двадцать, с конфискацией. Понятна аллегория?

Эдик торопливо закивал.

— Выпью! Выпью! — неожиданно закричал Витёк Шуруп.

Мы с Эдиком недоумённо переглянулись.

— Да милиция идёт! — шикнул в нашу сторону Шуруп.

— Упс, мне пора. Покеда, чуваки! — заторопился Эдик.

— Ну, пока-пока, — кивнул я в ответ и повернулся к Шурупу. — А ты чего кричал, что выпьешь? Пить что ли хочешь?

— Ну, ты же сам сказал, что если что, то я должен крикнуть «Выпью»! Вот я и кричал!

— Молодец! Не зря свой хлеб трескаешь! Кстати, пора бы и про хлебушек подумать… А ещё мы на занятия успеваем. На второе точно, — подмигнул я ему. — Идём.

Витёк начал что-то трещать про карбюраторы и про то, как он сможет его починить, а я задумался и только односложно отвечал в ответ. Витёк продолжал трепаться до самой «путяги».

Прикинув писю к носу, я начал гонять в голове варианты.

Рябой. Мелкая сошка. Мог ли он вскрыть сейф в подсобке так аккуратно? Теоретически — да. Практически? Слишком уж чисто сработано. Для такой ювелирной работы нужны мозги. А если Рябой вздумал хвастаться, что рванёт в Сочи, да ещё и деньгами начал мусорить, то мозгами он явно не богат.

* * *

Вечером, когда солнце начало садиться за крыши пятиэтажек, я зашёл в соседний двор-колодец. Скрипели качели, на веревках хлопало белье, у подъезда на скамейках сидели бабушки, обсуждая рост глазков у картошки и падение нравов у подрастающей молодёжи.

Моя цель находилась в центре двора — вон, уже сидела за крепко сколоченным столиком. Архип Ильич, 70-летний пенсионер союзного значения и, по совместительству, бывший офицер военной контрразведки, неспешно расставлял на доске тяжелые, пахнущие лаком деревянные фигуры.

Он всегда был при параде: выглаженная рубашка, строгие брюки, начищенные до блеска туфли, неизменная трость с набалдашником, прислоненная к скамейке. И взгляд — пронзительный, цепкий. Единственный человек в этом времени, с которым мне приходилось постоянно быть начеку.

Познакомились мы недавно — помог ему донести сумку с продуктами до дома и… Такого хитро-прожжёного дядьку я давно не встречал! Если бы сам таким же не был, то прокололся бы и был раскрыт. Но смог вовремя оправиться и теперь был уважаем им, как здравомыслящий типчик из общаги по соседству.

— Добрый вечер, Архип Ильич. Противника ищете? Так я здесь! Белыми или черными? — я присел на скамейку напротив.

— Здравствуй, Геннадий. Давай я черными. Молодости свойственно нападать, а старости — ставить хитроумные ловушки, — старик чуть прищурился. — Слышал, у вашей пассии на работе неприятности? Вся округа гудит. Радиоточка Клавдии Петровны отдыхает по сравнению с сарафанным радио.

Мы начали партию. Я сделал стандартный ход королевской пешкой, и вполголоса, чтобы не слышали проходящие мимо соседи, стал набрасывать ему вводные. Рассказал про сейф, про отмычку, про след от ботинка и про Рябого, который резко собрался на юга.

Архип Ильич слушал молча, двигая фигуры. Его лицо было непроницаемо, как у игрока в покер. Он ответил симметрично, потом на мой ход двинул коня. Наконец, он усмехнулся — сухо, одними губами.

— Думаешь, Геннадий, это Рябой? — голос старика был тихим, но весомым. — Нет… Рябой — это пешка, выставленная на съедение.

Он аккуратно взял моего слона и поставил на доску свою ладью.

— Громкая, глупая пешка, которая кричит на весь базар, чтобы отвлечь внимание от ферзя. Классический прием дезинформации. Фрицы под конец войны такое любили, когда надо было шкуры своих генералов спасать. Начнут шуметь в одном месте, а сами втихаря сплавляют ферзей в совсем другом. Да и про остальное… Форточку открыть и сейф вскрыть так чисто… Ну-у-у, тут рука твердая нужна. И холодная голова. А у этого Рябого, судя по твоему рассказу, вместо головы — набитый опилками чулок.

Старик поднял на меня свой пронзительный взгляд:

— Тут надо искть того, кто знает график инкассации и когда в сейфе сложена максимальная сумма. Сейф просто так с полпинка не открыть даже самой хитрой отмычкой. Значит, работал профессионал. А профессионал никогда бы не взял в напарники такого болтуна, как Рябой. Слишком уж тут всё шито белыми нитками. Не сходится, друг мой, не сходится.

— Вот и у меня тоже закрались подозрения. Мало того, что на стену там просто так не залезешь, нужна подсадка. Так еще и время нужно, чтобы сейф вскрыть. Я хоть и показал Сидорчуку на стружку, но это может быть что угодно. Дверцу, скорее всего, открыли ключом. Но тогда…

— Но тогда у кого-то должен быть постоянный доступ к этим ключам. Или же время, чтобы сделать слепок. И на этого человека никто бы никогда не подумал. Шах тебе, Гена.

Я уставился на доску, где мой король оказался под ударом. Вроде бы спасаться бегством, но…

— Мат, — тихо добавил Архип Ильич, ставя своего ферзя на последнюю горизонталь.

Я смотрел на доску, на свой разгромленный фланг, на жалкую кучку оставшихся фигур. Но видел я не их. В голове со звонким щелчком складывался пазл. Тот, на кого не подумаешь. И я, кажется, начал догадываться, кто это мог быть. И от этой догадки по спине пробежал неприятный холодок.