«Идея уменьшить объем сливного бачка для экономии воды поистине гениальна. Для этого иногда использовали кирпич, помещенный внутрь бачка. Хотя метод работает (меньше воды на смыв), кирпич в этой роли не идеален: он может крошиться и засорять механизм. Заменить его можно полуторалитровой бутылкой с водой. »

Маленькие хитрости

Столовая ПТУ-31 встретила нас густым, сшибающим с ног амбре. Это был неповторимый запах казенного советского общепита: ядреная смесь хлорки, вареной капусты, застарелого комбижира и влажных половых тряпок. В ушах стоял равномерный гул голодных студенческих голосов, звон алюминиевой посуды и противный скрип отодвигаемых стульев. Где-то под потолком хрипела радиоточка, монотонно вещая о том, что в Вене стартовали советско-американские переговоры об ограничении стратегических вооружений.

Мир пытался не сгореть в ядерном огне, а я пытался просто не сдохнуть от голода. Цели у меня и у мира были примерно равнозначными!

Мы отстояли очередь, скользнули по влажному и чуть липкому кафелю, вооружились слегка погнутыми алюминиевыми вилками и получили свои порции. Я уселся за стол с клеенкой, в рубчиках которой навечно застряли крошки от батона, и уставился на тарелку, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение эстета и гурмана.

Синеватые, слипшиеся в один неразделимый монолит макароны. Рядом — лужица водянистой жижи, в которой сиротливо плавали два жестких, жилистых кусочка непонятного мяса, гордо именуемых «гуляшом». И венец кулинарного творения местной кухни — мутный, откровенно припахивающий тиной кусок вареного минтая на блюдечке со сколотым краем.

Я попробовал это съесть. Честно попытался, отщипнув вилкой край рыбы. Но рецепторы, воспитанные на хорошей кухне (в прошлой жизни готовка была моей главной отдушиной после тяжелых командировок — я собирал рецепты по всему миру), взбунтовались мгновенно. Эта еда была оскорблением. Пищевым преступлением против человечества.

— Ты чего не ешь? — Шуруп уплетал свои макароны так, будто это была амброзия, изредка запивая всё это мутноватым компотом из сухофруктов. — Нормально же. Мясо даже попалось.

— Это не мясо, Витя. Это подошва от сапога американского шпиона, — мрачно констатировал я, брезгливо отодвигая тарелку. — Жди здесь. И мою порцию не трогай, я всё мясо посчитал. Оба куска!

Я решительно поднялся из-за стола и направился прямиком к святая святых — раздаточному окну, за которым виднелись клубы густого пара и властвовала она. Антонина Васильевна. Тетя Тоня.

Дородная, монументальная женщина лет тридцати восьми, с румянцем во всю широкую щеку, в белоснежном, накрахмаленном колпаке. Она как раз безжалостно кромсала ножом очередную размороженную тушку несчастного минтая, превращая его в бесформенные лохмотья на деревянной колоде.

Я отодвинул фанерную загородку, проигнорировал табличку «Посторонним вход воспрещен» и бесцеремонно вторгся на территорию кухни. В лицо пахнуло жаром от огромных промышленных плит.

— А ну брысь отсюда! — тут же взвилась тетя Тоня, грозно взмахнув ножом. Глаза её метнули молнии, а грудь угрожающе подалась вперед. — Куда прешь, окаянный⁈ Санкнижка есть⁈ Я сейчас Кожемякину пожалуюсь, он тебе быстро укорот сделает! Ишь, выискался, проверяющий!

— Спокойно, Антонина Васильевна, — я включил свой фирменный командирский баритон. — Спокойно. Я по делу!

Голос негромкий, бархатный, но вибрирующий такой железобетонной уверенностью, что спорить с ним физически трудно. Тот самый, от которого в свое время приседали и начинали заикаться прапорщики на складах РАВ.

Я шагнул вплотную к разделочному столу, мягко, но непреклонно перехватил её влажное запястье и аккуратно забрал нож из ослабевших пальцев. Тоня от неожиданности опешила, хлопая густо накрашенными ресницами. Впервые какой-то сопливый пэтеушник смотрел на неё сверху вниз взглядом уставшего от жизни, повидавшего разное взрослого мужика.

— Вы же не рыбу режете, Тонечка, вы же её пытаете, — укоризненно цокнул я языком, разглядывая истерзанную тушку. — За что вы так с морепродуктом? Он же ни в чем не виноват.

Я перевернул нож в руке, проверяя баланс тяжелой рукояти, и склонился над разделочной доской. Тело вспомнило всё само, мышечная память сработала безупречно. Коротким, выверенным движением отсечь голову. Надрез вдоль хребта пошёл ровный, как по линейке. Теперь подцепить кожу и снять её чулком одним рывком, не повредив нежную мякоть. Пара секунд, неуловимое мелькание лезвия — и на доске лежат два идеальных, полупрозрачных филе без единой косточки.

Сам охренел, если честно.

— Если вот это филе чуть-чуть сбрызнуть лимоном… ну, за неимением лимона пойдет и капля обычного уксуса, присыпать черным перцем, обмакнуть в легкий кляр и бросить на раскаленную сковороду буквально на три минуты… — я говорил вкрадчиво, священнодействуя над рыбой, словно хирург над пациентом. — А к нему подать пюре со сливочным маслом, а не эти ваши слипшиеся макаронные изделия, которые можно использовать вместо цемента… Получится блюдо, которое не стыдно подать на Всемирной выставке. Вы же читаете журнал «Работница»? Слышали про «Экспо-70» в японской Осаке? Весь мир сейчас на передовые технологии смотрит, кухонные комбайны изобретают, а вы минтай топором рубите, как в каменном веке. Не по-советски это. Отстаем от графика технологического прогресса.

Тетя Тоня стояла с открытым ртом. Её пышная грудь часто-часто вздымалась под белым халатом. Кажется, она вообще забыла, как дышать, завороженно глядя на плоды моих трудов.

— Ты… ты это где такому выучился? — выдохнула она наконец, не отрывая взгляда от идеально разделанной рыбы. Голос её растерял всю грозность.

— Места надо знать, Антонина Васильевна, — я обаятельно улыбнулся, кладя нож на край доски. — Давайте договоримся как взрослые люди. Я вам в свободное от учебы время по-тихому помогаю нарезать, шинковать и спасать ваш пересоленный суп. Подсказываю пару секретов, от которых проверяющие из райкома будут вам руки целовать и премии выписывать. А вы обеспечиваете меня и моего напарника Витю чуть усиленной пайкой. Из нормальных продуктов, из-под полы. По рукам?

Повариха смерила меня долгим, изучающим взглядом. В её глазах боролись профессиональная гордость, советская подозрительность и чисто женское любопытство к странному, не по годам уверенному парню, который откуда-то знает слова «кляр» и рассуждает про «Экспо-70».

— Ну, наглец… — Тоня покачала головой, но уголки её губ дрогнули в теплой улыбке. Она оглянулась на своих товарок, чтобы убедиться, что никто не слышит. — Ладно, кулинар. Покажешь мне, как этот твой кляр делать. Но если Кожемякин узнает, что ты тут околачиваешься вместо практики — я не при делах, понял? И словишь половником по хребту!

Я мысленно потер руки и отвесил ей легкий поклон. Первая линия снабжения налажена. Плацдарм захвачен без единого выстрела. Теперь оставалось разобраться со специями и качественным дефицитом, потому что даже из минтая шедевр без правильных приправ не сотворишь.

Но для этого мне предстояло нанести визит в Универмаг. И, судя по всплывшим в памяти картинкам одной потрясающе красивой, смущающейся продавщицы рыбного отдела, эта операция обещала быть гораздо интереснее возни со старыми карбюраторами.

К нашему обшарпанному столику я вернулся триумфатором, неся на тарелке нечто, издалека напоминающее ресторанное блюдо. Поджаристая, золотистая корочка кляра скрывала в себе нежнейшее рыбное филе, а картофельное пюре, щедро сдобренное выпрошенным у разомлевшей Тони куском сливочного масла, источало аромат домашнего уюта. На всё про всё десять минут.

Шуруп, к тому моменту уже дожевывавший свои синие макароны с выражением вселенской скорби на лице, замер. Его кадык дернулся.

— Это… это откуда? — просипел он, не веря своим глазам. — Тетя Тоня же только минтай вареный давала.

— Учитесь дипломатии, Виктор, — хмыкнул я, придвигая к нему половину своей добычи. — Правильное слово, сказанное нужной женщине в нужный момент, открывает двери любых продовольственных складов. Ешь давай. Нам еще план «Барбаросса» по захвату Универмага реализовывать.

Шуруп вонзил вилку в рыбу с такой скоростью, словно боялся, что она сейчас оживет и уплывет обратно в кастрюлю.

После обеда, сославшись перед мастером Иваном Степановичем на острую необходимость добыть какую-то там редкую прокладку для бензонасоса (Шуруп клятвенно обещал прикрыть мои тылы и поработать напильником за двоих), я покинул пропахшую выхлопными газами территорию ПТУ.

На улице царил ослепительный, звенящий апрель тысяча девятьсот семидесятого года.

После серых, разрушенных бомбежками улиц несчастного города в двадцать шестом году, этот мир казался нарисованным яркими советскими акварелями. Деревья уже подернулись зеленой дымкой первых почек. Из открытых окон хрущевок доносились бодрые позывные радиостанции «Маяк» и звон посуды. Повсюду, на каждом столбе и фасаде, алели кумачовые транспаранты: «К 100-летию со дня рождения В. И. Ленина — достойную встречу!». Город жил предвкушением грандиозного юбилея.

А я начал жить предвкушением грандиозного ужина! Молодое тело проглотило всё без остатка и потребовало ещё. Пришлось послать его на хрен и попросить заткнуться до вечера. В ответ раздалось недовольное урчание.

— Поговори мне ещё, — хмыкнул я в ответ.

Универмаг, главный храм советской торговли нашего района, встретил меня гулом голосов и вечным запахом свежей краски, смешанным с ароматами хозяйственного мыла и дешевого одеколона «Шипр». Но внутрь я пока не спешил. У меня была назначена, так сказать, встреча на нейтральной полосе.

Из воспоминаний прошлых лет всплыло одно небольшое знакомство и как раз этим знакомством я сейчас собрался воспользоваться.

Я свернул в неприметную подворотню у служебного входа, туда, где пахло сыростью и кошками. Там, прислонившись к исписанной мелом кирпичной стене, стоял щуплый парень в вельветовой куртке песочного цвета. На носу — темные очки-капли, челюсти ритмично перемалывают дефицитную жвачку. Фарцовщик Эдик-Америка. Местный воротила черного рынка, считающий себя акулой капитализма в море развитого социализма.

— Хэллоу, бой, — процедил Эдик с ужасающим искусственным акцентом, заметив меня. Он смерил взглядом мою синюю пэтеушную куртку и скривился. — Тебе чего, пионер? Если за струнами для гитары, то сегодня пусто. Жди пятницы. И башли готовь, фирма нынче кусается.

Я неспешно подошел вплотную, достал из кармана мятую пачку «Примы» и закурил, глядя на фарцовщика тяжелым, немигающим взглядом. Тем самым, которым в прошлой жизни смотрел на проворовавшихся прапорщиков-интендантов. Эдик перестал жевать. Под моими «рентгеновскими» лучами его вельветовая спесь начала стремительно испаряться.

— Эдуард, давай без этого бродвейского цирка, — спокойно, но с металлом в голосе произнес я, выпуская струю едкого дыма в его сторону. — Мне струны не нужны. Мне нужны специи. Настоящий черный перец горошком, может, тимьян или мускатный орех, если твои морячки с сухогрузов такое возят. И еще кое-что из парфюмерии. Французское. Маленький флакончик.

Эдик нервно сглотнул, снял очки и уставился на меня, как на говорящую собаку.

— Ты… ты чей вообще будешь, шкет? Какие специи? Какой мускатный орех? У меня только джинсы и диски! Ну, помада еще польская есть…

— Польскую оставь себе, — отрезал я. — Мне нужен нормальный товар. И со скидкой процентов в пятьдесят.

— Да ты белены объелся! — взвизгнул Эдик, забыв про акцент. — Пятьдесят⁈ Да ты откуда тут нарисовался, деревня⁈

Я усмехнулся, стряхивая пепел в лужу.

— И вовсе я не деревня. Кое-что понимаю в международной обстановке. Никсон во Вьетнаме увяз по самые уши. Инфляция в Штатах разгоняется. Студенты бунтуют, хиппари скоро Кентский университет на уши поставят, помяни мое слово. Там Национальная гвардия стрелять начнет, рынки рухнут. Так что сбрасывай товар, пока я добрый и готов платить твердым советским рублем.

Фарцовщик завис. Его челюсть отвисла, обнажив недожеванный мятный комок. Сколько он уже его жевал? Вроде бы даже косточки от малины виднелись. Неужели в варенье обмакивал и в морозилку засовывал?

Ух, как он пасть распахнул. Сразу видно настоящее удивление. Откуда восемнадцатилетний слесарь из ПТУ знает про инфляцию в США, Кентский университет и проблемы Никсона, в его голове категорически не укладывалось.

— Ты… ты из этих, что ли? Из конторских? — пролепетал он, бледнея. — Слышь, командир, я ж по-мелкому…

— Считай, что я из ОБХСС, но сегодня у меня выходной, — миролюбиво улыбнулся я. — Так что там с перцем и парфюмом?

Через пять минут я вышел из подворотни, бережно пряча во внутренний карман куртки увесистый пакетик с настоящим индийским черным перцем, щепотку шафрана и крошечный, изящный флакончик духов «Climat», на который ушла вся моя стипендия и половина Витькиных заначек на «Яву» (пришлось пообещать ему, что компенсирую обедами).

Оружие массового поражения было получено. Пора было штурмовать цитадель.

Я толкнул тяжелую стеклянную дверь «Универмага» и направился в рыбный отдел.

Там, среди белого кафеля и гудящих холодильных витрин, стояла она. Светочка. Молоденькая продавщица лет двадцати, с точеной фигуркой, которую не мог скрыть даже мешковатый белый халат, и смоляными волосами, выбивающимися из-под крахмального кокошника. Она взвешивала какой-то бабке мороженого хека, мило морща носик от рыбного запаха.

Я подошел к прилавку, оперся на него локтями и просто стал смотреть. Спокойно. Уверенно. С легкой, чуть ироничной полуулыбкой взрослого мужчины, который знает толк в женской красоте. Местные пэтеушники так не смотрели — они обычно краснели, гоготали и отпускали сальные шуточки. Мой же взгляд, отточенный десятилетиями, пробивал броню насквозь.

Светочка подняла глаза, встретилась со мной взглядом и… замерла. Краска медленно, но верно поползла по её нежным щекам, заливая шею. Она суетливо поправила волосы, уронила гирьку с весов, ойкнула и спрятала глаза.

— Девушка, а у вас русалки в отделе не продаются? — бархатным баритоном поинтересовался я. — А то одну я, кажется, уже нашел.

Светочка вспыхнула еще ярче, уголки её губ дрогнули в смущенной улыбке, но тут идиллию грубо прервали.

— А ну, не загораживай витрину, молодой человек! Ишь, Ромео выискался! Ступай к себе в училище, у нас кильки в томате сегодня нет, а на большее у тебя стипендии не хватит!

Из подсобки выплыла монументальная Зоя Михайловна. Заведующая отделом. Женщина-линкор. На голове у неё высилась грандиозная прическа-«хала», скрепленная лаком намертво, а веки освещали путь ярко-голубыми перламутровыми тенями. На груди, словно ордена, блестели пуговицы халата. Она была владычицей дефицита — красной икры, балыка и хороших консервов, которые простым смертным не доставались.

Она смерила меня презрительным взглядом, готовясь разразиться тирадой, но я не дал ей открыть рот. Я поднял палец вверх, призывая к тишине, и прислушался.

Из приоткрытой двери подсобки доносился неровный, надрывный гул, перемежающийся подозрительным металлическим щелканьем.

— Зоя Михайловна, — я сочувственно покачал головой, — а ведь ваш импортный красавец в подсобке… «Розенлев», финская сборка, если не ошибаюсь? Так вот, он сейчас у вас умрет страшной смертью.

Заведующая осеклась на полуслове. Её голубые тени поползли вверх, к бровям.

— Чего мелешь? Какой красавец? — настороженно спросила она, но голос уже дрогнул.

— Холодильник ваш. Компрессор работает на износ, реле щелкает вхолостую. Фреон, скорее всего, подтекает на стыке капиллярной трубки. Если не отключить через полчаса — сгорит обмотка. И прощай ваш драгоценный дефицит, потечет всё рыбными реками прямо в торговый зал. А финских запчастей в Союзе, сами знаете, днем с огнем не сыщешь.

Я говорил рублеными, профессиональными фразами, блефуя лишь отчасти (опыт починки полевых генераторов и старых рефрижераторов на базах снабжения давал о себе знать). Зоя Михайловна побледнела. Этот холодильник был её гордостью и главной тайной.

— Ты… ты откуда знаешь? Мастер из рембыттехники только завтра обещал прийти… — растерянно пробормотала она, озираясь.

— Мастера из рембыттехники вам его доломают, — я снисходительно улыбнулся, мягко оттесняя её от прохода и по-хозяйски направляясь в подсобку. — А я, Зоя Михайловна, человек технической интеллигенции. К тому же, не могу позволить, чтобы у женщины с такой безупречной, поистине королевской укладкой, болела голова из-за какой-то финской железки.

Зоя Михайловна нервно сглотнула, окончательно капитулируя перед моим напором и неожиданным комплиментом. Светочка за прилавком смотрела на меня огромными, восхищенными глазами.

Операция «Апрельские тезисы» переходила в активную фазу. Плацдарм был подготовлен, оставалось только закрепиться на позициях.