На календаре конец мая. В актовом зале ПТУ-31 пахнет свежей краской, дешёвым лаком для волос и страхом перед начальством. На сцене после речей и выступлений глав ПТУ начался концерт.
Худо-бедно, но разные номера выступили, а после настало наше время. На сцену вышли мы: я со своей «палено-стратокастерной» гитарой, Шуруп, вцепившийся в гриф баса как в поручень в автобусе, и Давид за чехословацкими барабанами, готовый выплеснуть всю кавказскую экспрессию на радость папе-директору базы.
Синтезатора не было, но нам согласилась подыграть на пианино Клавдия Петровна. Как оказалось, у вахтёрши нашего общежития были свои таланты. И когда я в разговоре с ней упомянул, что нам не хватает клавишника в группу, то она, потупив глазки, сказала, что в своё время давила клавиши в музыкальной школе.
И теперь наша группа вышла на сцену. Мы нарядились в костюмы (музыканты должны выступать в костюмах. Это только загнивающий запад мог позволить своим певцам выступать в лохмотьях и дырявых джинсах)
В первом ряду, как каменный гость, застыл первый секретарь райкома Залихватов-старший. Лицо как монумент, а вот взгляд — расстрельный. Рядом уселся улыбчивый директор плодовоовощной базы. Возле них расположилось руководство ПТУ. Вторыми рядами сел люд попроще. Кабан с пацанами по привычке устроились на галёрке.
Я подошел к микрофону, поправил стойку и посмотрел в зал.
— Товарищи! — мой голос, усиленный ламповым «радиоузлом» Гаврилова, прозвучал так, будто я объявлял о взятии Рейхстага. — Специально к юбилею Владимира Ильича и в честь подвига советского народа. Наша авторская композиция… «Гром над страною». Песня о тех, кто ковал победу в тылу и на фронте.
Я сделал глубокий вдох и ударил по струнам самодельным медиатором, выточенным из трехкопеечной монеты. Наш модернизированный, собранный на коленке ламповый усилитель от армейского радиоузла взвыл и выдал такой сочный, жирный, рычащий звук, что с потолка актового зала на гипсовый бюст Ленина слегка осыпалась старая штукатурка.
Тот самый легендарный, первобытный рифф: «Та-та-тааа, та-та-та-тааа» разорвал спертый воздух зала на куски. Шуруп яростно рванул толстые струны на басу, Давид обрушил палочки на барабаны, задавая мощный, первобытно-чеканный ритм. Клавдия Петровна ударила по клавишам пианино.
Я видел, как директор ПТУ дёрнулся в своём кресле, услышав рев гитары. Однако, мы должны были начать песню до того, как рубильник отрежет нас от электричества. Поэтому решено было чуточку сократить проигрыш. Конечно, в ущерб реальной композиции, но… До реальной композиции был ещё год. А мы уже лабали её кавер на советской сцене!
Играя на гитаре, я подступил к микрофону и запел:
Мы вышли из пожаров,
Из пепла и руин.
Сквозь гром стальных ударов
Мы заняли Берлин!
Сталь закаляет волю,
В тайге гудят станки,
Везде прорвёмся с боем!
Мы — Партии полки!
Гром над страною!
И гордо реет стяг!
Гром над страною…
В Донбассовких забоях!
Где уголь — кость и кровь!
На мирных новостройках
Мы строим жизни новь!
Нам Никсон не преграда,
И дружен нам Вьетнам,
Наша страна — отрада
Пример всем странам там!
В этот момент я мотнул головой в сторону запада. Это был такой намёк, что прочитать его не смог бы только слепоглухонемой. Я видел поджатые губы начальства. Видел тревогу в их глазах, но…
Наш текст был идеологически выдержан, так что не докопаешься!
А вот остальному люду в зале явно понравилось. На лицах расцвели улыбки, молодёжь даже начала пританцовывать. Старшее поколение пока ещё хмурило брови, но перед нашим задором разве устоишь?
Гром над страною!
И гордо реет стяг!
Гром над страною…
Ракеты рвутся к звёздам,
Гагарин — наш герой!
И капстранами поздно
Тянуться к нам с мольбой!
Мы — молодая смена,
Из ПТУ спецы!
Нам море по колено —
Мы правды кузнецы!
Припев:
Гром над страною!
И гордо реет стяг!
Гром над страною!
Я закончил на таком мощном аккорде, что гитара взвыла, как сирена. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как у Шурупа капает пот на ботинок.
И тут… Залихватов-старший медленно поднялся. Я уже приготовился к этапированию, но он… начал хлопать. Сначала медленно, веско, а потом всё быстрее.
— Вот! — гаркнул он на весь зал, оборачиваясь к свите. — Вот она, идеологически верная музыка! Не западный визг, а мощь! Напор! Пролетарская ярость! Молодец, Мордов!
Я вытер лоб рукавом и подмигнул Светочке, которая в пятом ряду сияла, как тридцать три прожектора.
— Как говорил классик: «Танцуют все!» — крикнул я и ударил по струнам снова, начиная «Мой адрес Советский Союз».
Зал сначала замер, оцепенел в культурном шоке от невиданного напора децибелов, а потом буквально взорвался. Энергия, копившаяся в этих ребятах, выплеснулась наружу лавиной. Местные стиляги в задних рядах начали неистово отбивать ритм, девчонки завизжали, позабыв про комсомольскую скромность.
Я краем глаза смотрел на первый ряд. Военрук Гаврилов, улыбаясь во весь рот, довольно кивал головой в такт, перекрикивая грохот и толкая локтем мастера: «Мощно бьет по ушам, Степаныч! Отличная система подавления вражеской пехоты!».
Участковый Сидорчук притоптывал своим начищенным хромовым сапогом, явно вспоминая, как под трофейную гармонь лихо отплясывал где-нибудь в предместьях Берлина весной сорок пятого. А Светочка… Светочка смотрела на меня широко распахнутыми, сияющими глазами.
Мы произвели абсолютный, безоговорочный фурор. Наш концерт стал легендой ПТУ-31 еще до того, как стих последний аккорд. Витька Шуруп в один вечер превратился в местную рок-звезду, мгновенно излечившись от своей «битловской» депрессии.
Когда после концерта, в фойе, толпа раскрасневшихся девчонок окружила его, требуя автографы, он смотрел на меня через их головы с таким благоговением, словно я был сошедшим с небес божеством.
Вечером, когда стемнело, я провожал Свету по тихим аллеям городского парка. Она крепко, доверительно держала меня под руку, прижимаясь теплым плечом. Воздух густо пах цветущей сиренью, из автоматов с газировкой доносилось тихое гудение.
В моем 2026-м парки были другими — нашпигованные камерами, залитые светом, с людьми, уткнувшимися в светящиеся прямоугольники смартфонов. А здесь… здесь была жизнь в её первозданном, ламповом виде. Щербатый асфальт, выкрашенные в жуткий зеленый цвет скамейки и небо — глубокое, как колодец, не затянутое смогом мегаполиса.
— Гена, ты такой… необычный, — прошептала она, глядя на меня снизу-вверх своими огромными глазами. — Ты как будто старше всех нас. Умнее. И всё на свете умеешь. Рядом с тобой так… надежно.
Я лишь мягко улыбнулся в ответ, глубоко вдохнув этот пьянящий весенний воздух.
Я хмыкнул про себя. Знала бы ты, Светочка, насколько я старше. На целую жизнь, пару-тройку локальных войн. Но вслух, разумеется, выдал только многозначительную, слегка усталую улыбку бывалого романтика.
— Просто я много читаю, Светлана Юрьевна. И предпочитаю смотреть на вещи чуть шире, чем пишут в передовицах, — я мягко погладил её тонкие пальчики, лежащие на моем локте.
Всю эту пасторальную романтику момента грубо прервал звук, который в любой эпохе и при любом политическом строе безошибочно сигнализирует о надвигающемся геморрое. Звук этот представлял собой нестройный, пьяный гогот и шарканье подошв по асфальту.
Из тени раскидистого куста акации на освещенную тусклым желтым фонарем аллею вывалились три живописные фигуры. Классическое трио местной гопоты на вечернем променаде. Расхристанные рубашки, брюки-клеш, помятые физиономии и густое амбре дешевого портвейна, перебивающее даже нежный запах цветущей сирени.
— Опа-на! Какие люди к нам на блюде! — радостно осклабился центральный, обладатель пышной, грязной шевелюры и фиксы на переднем зубе.
Он покачнулся, сфокусировал на нас мутный взгляд и преградил дорогу. Двое его дружков синхронно встали по флангам, отрезая пути к отступлению.
Светочка испуганно пискнула и инстинктивно спряталась за мою спину, вцепившись в куртку так, что затрещали швы.
— Слышь, студент, — процедил левый, поигрывая в кармане чем-то подозрительно звенящим. — Ты чей вообще будешь? С какого раёна? Давай-ка мелочишку на поправку здоровья пролетариата. Ну, или девчонку нам оставь, мы ее сами до дома проводим. С ветерком и песнями. Да, чика? Мы же весёлые! С нами ик! Не соскучишься!
Я мысленно вздохнул.
Ну вот что за люди?
Никакого уважения к чужому времени и чужим романтическим планам. В моем 2026-м за такое предложение можно было легко получить струю из перцового баллончика в хлебало, удар шокером, или из травмата в левое яйцо, а здесь приходилось действовать по старинке.
Я не стал принимать картинную боевую стойку или пугать их милицией. Я задвинул Светочку поглубже за спину и, вальяжно заложив руки в карманы, включил режим переговорщика ООН.
— Товарищи отдыхающие, — мой голос звучал ровно, скучно и абсолютно не соответствовал напряженности ситуации. — Предлагаю решить этот незначительный инцидент исключительно дипломатическим путем, в духе мирного сосуществования двух систем. Вы сейчас делаете синхронный шаг назад, растворяетесь в кустах, и мы делаем вид, что этой неловкой встречи не было. Консенсус?
— Чего-о-о? — вытянул лицо Фиксатый, явно не обремененный знанием международной политики. — Ты кого в кусты послал, интеллигент недобитый⁈ Ты рамсы попутал!
— Давай ему в торец пропишем, Витек! — радостно поддержал правый, потирая костяшки кулаков.
Их неумолимо тянуло на приключения! Портвейн бурлил в крови и требовал выхода кинетической энергии.
— Господа, ну вы же нарушаете базовую конвенцию уличной этики, — я укоризненно покачал головой, не сводя с них цепкого взгляда и периферийным зрением просчитывая дистанцию до каждого. — По законам послевоенного времени, парня, идущего с девушкой, не трогают. Это же классика! Поэтому давайте сделаем так: я сейчас провожу Светлану Юрьевну до дома, чтобы она не волновалась. А на обратном пути, минут через десять, я с превеликим удовольствием загляну к вам на скамеечку. И мы детально, с глубоким погружением в предмет, обговорим все детали творящегося в мире беспредела. А также уточним — кто кому и куда должен прописать.
Фиксатый издевательски заржал, брызнув слюной на асфальт.
— Ты посмотри, как чешет! Прямо как лектор из общества «Знание»! Минут через десять он придет! Ага, ищи дураков! Срулишь дворами, ищи тебя потом! Да мы тебя сейчас прямо здесь по асфальту размажем, а кралю твою все втроём под кустом…
— Закрой свою пасть! — рявкнул я. — Не смей выражаться перед дамой!
Светочка за спиной уже начинала мелко, крупнокалиберно дрожать от ужаса.
— Да ты, сука-а-а!!!
Вечер перестал быть томным. Эти три осла рванули в атаку.
Мир сузился до размеров освещенного пятачка аллеи. Время, как это всегда бывает в моменты смертельной опасности, послушно замедлило свой бег, превратившись в густое, тягучее желе.
Я видел всё с пугающей, кристальной четкостью: перекошенные в пьяном азарте рты, летящие капли слюны Фиксатого, неуклюжую, заваленную вперед геометрию их тел.
По сравнению с тренированными боевиками в горах или матерыми наемниками из моей прошлой жизни, эти трое двигались как мухи в сиропе.
Молодое тело сработало на опережение. Я сделал короткий, пружинистый шаг навстречу левому, который уже с кряхтением замахивался для богатырского, «деревенского» удара в челюсть, вкладывая в него весь свой вес.
Мягкий, текучий, как у воды, уклон корпуса — и его летящий кулак рассек воздух. Он с шелестом пролетел над моим левым плечом, обдав меня кислым запахом немытого тела и застарелого табака. Он провалился в пустоту, потеряв равновесие. Моя правая рука метнулась вверх, жестко, как стальными клещами, перехватывая потное запястье.
Я не стал бить. Я использовал биомеханику. Резкий рывок на себя, добавляя ему ускорения, а левая рука нанесла короткий, сухой, рубящий удар основанием ладони снизу вверх — точно под локтевой сустав на излом.
Хрясь!
Звук ломающейся кости и рвущихся сухожилий раздался в тишине парка с такой жуткой отчетливостью, будто кто-то переломил толстую сухую ветку прямо над ухом. Вибрация от этого перелома даже отдалась мне в предплечье. Парень истошно, по-бабьи завыл — тонко, на одной звенящей ноте. Вся его уличная спесь испарилась в секунду. Он кулем осел на асфальт, пуская слюни от болевого шока и баюкая неестественно, под непривычным углом вывернутую руку.
Фиксатый, шедший по центру, охренев от такой внезапной и жестокой трансформации «интеллигента», у которого вместо испуга вдруг прорезались рефлексы машины для убийства, замешкался. Всего на долю секунды. Его зрачки расширились, пытаясь осознать, почему его верный кореш вдруг катается по земле и воет.
Этого мгновения мне хватило с головой. Я не стал отпускать инициативу. Жестко крутнувшись на опорной ноге, вкладывая в удар бедро и таз, я впечатал носок ботинка прямо ему под коленную чашечку.
Снова мерзкий, влажный хруст. На этот раз судьба угробила мениск противника. Предводитель гоп-компании утробно хрюкнул. Его нога подломилась, он согнулся пополам, инстинктивно опуская голову вперед, навстречу своей судьбе. И тут же поймал мой встречный удар коленом точно в выставленную челюсть.
Удар получился страшным по силе. Клацнули зубы. Я отчетливо услышал, как звякнула, отлетая на асфальт, его блестящая фикса. В желтом свете паркового фонаря веером брызнула кровь вперемешку со слюной, повиснув на миг в воздухе красным нимбом.
Глаза любителя чужих девушек мгновенно закатились под лоб, обнажив белки, и он рухнул навзничь. Затылок с глухим, мясным стуком отскочил от асфальта, а тело безвольной тряпичной куклой сползло в глубокий нокаут прямо на стриженый газон.
«По газонам не ходить!» — гласила аккуратная белая табличка неподалеку. Но он ходить вроде как и не собирался. По крайней мере, ближайшие минут «нанадцать». В этот раз я силу не контролировал — когда угрожают твоей женщине, гуманизм отправляется в отпуск.
Третий увидел, как за какие-то три секунды его боевые товарищи превратились в стонущие и кровоточащие декорации Парка культуры и отдыха. От этого боевой дух покинул товарища и он резко затормозил. Он так отчаянно пытался остановиться, что его дешевые туфли взвизгнули по асфальту.
Алкогольный угар слетел мгновенно, словно нырнул после бани в полынью. Он посмотрел на меня. Я дружески взглянул в ответ. Постарался изобразить взгляд пираньи. Похоже, что получилось.
Парень перевел взгляд на лежащих в отключке дружков, нервно сглотнул, развернулся на сто восемьдесят градусов и с грацией спасающегося от волков лося, помчался во тьму аллей. Он напрочь забыл про пролетарскую солидарность, жажду приключений и свою велосипедную цепь, которая звякала где-то вдали, пока топот его ног не стих окончательно.
Я выдохнул. Адреналин начал медленно отступать, возвращая миру звуки и запахи. В воздухе, перебивая аромат сирени, теперь отчетливо висел металлический, ржавый привкус свежей крови и запах чужого страха.
Дыхание было абсолютно ровным. Пульс — как у космонавта перед стартом. Только коленки чуть подрагивали, от выброса адреналина.
Я неторопливо вытащил из кармана платок, стер несуществующую пылинку с манжеты рубашки, поправил сбившийся воротник и повернулся к остолбеневшей Светочке. Она стояла, прижав руки к груди, и смотрела на меня широко распахнутыми глазами так, будто я только что на ее глазах голыми руками разорвал пополам танк.
— Вот видите, Светлана Юрьевна, — я тяжело вздохнул, убирая платок обратно в карман. — Никакого уважения к дипломатии и нормам международного права. Опять все приходится решать с позиции грубой силы. Идем, я всё-таки провожу. А то вечер становится прохладным, а диспут с этими товарищами, увы, завершился досрочно по причине отсутствия аргументов у оппонентов.