Когда на пороге моей квартиры возникла Любушка, вся при параде и с бутылкой шампанского, я вообще ничего не понял и даже мяукнуть не успел, а она уже унеслась прочь. Только защитное поле, которое так старательно в четыре руки и пару лап навели родители совместно с Феофаном, дрогнуло.

Это же надо, как её пробрало!

Сама в квартире непонятных рифмоплётов держит. Мимо меня в больнице пролетает, как будто меня и нет вовсе. А тут взбеленилась при виде Машеньки.

Надо признать, что Машенька оказалась у меня дома случайно. Написала она сама, когда у меня планов на свободный вечер не было. Выяснилось, что я ей как-то обещал встретиться, но то ли забыл, то ли не посчитал нужным запоминать такую несущественную информацию.

А после ужина у родителей свободная и на всё согласная Машенька оказалась как нельзя кстати, чтобы заполнить пустоту моего вечернего времяпрепровождения и отвлечь от мыслей о неблагодарной Любушке.

И тут нате вам! Явление Любови Николаевны с шампанским!

Рифмоплёт её, что ли, отказался пить буржуйское шампанское, вот она ко мне и прискакала?

После такого её недолгого визита настроение продолжать вечер в компании Машеньки сошло на нет. Пришлось вызывать даме такси и отправлять восвояси.

В четверг я со всех сторон обдумывал ситуацию. И хоть по логике виноват я не был, совесть мучила и требовала разговора с Любой по душам.

Пятница. Восемь утра. Обычный рабочий день. Только дождина льёт, и порывами ветра сносит с ног. Самая та погода для езды на мотоцикле. И ведь когда выходил из дома, солнышко светило, и ничего не предвещало штормового предупреждения.

Вхожу в ординаторскую мокрый до трусов и злой до крайней степени озверения.

— Ого, — Борис удивлённо хлопает на меня глазами. — МЧС же предупреждало.

— Угу. Тебя, может, но не меня.

— Да три эсэмэски приходили. Дамбу вроде хотят закрыть, чтоб уровень воды отрегулировать.

Я вешаю куртку на вешалку и отряхиваю воду с волос, как пёс. Переодеваюсь в сухое.

— Вообще не понимаю, о чём ты. У нас в Кронштадте солнце светило, когда я выходил. Лепота, птички поют.

— И долго светило? — Боря с утра залился стандартными миллилитрами коньяка, поэтому благодушен. В его голосе не слышно сарказма и издевки, но я всё равно злюсь.

— До соседнего двора, — бурчу себе под нос, но Борис всё слышит.

— И чего не вернулся домой и не вызвал такси?

Я и сам теперь понимаю глупость собственного поступка и ощущаю, что вся ситуация с солнцем — подстава Города чистой воды. Но не признаваться же теперь.

— Пойду на обход. Окину взглядом вверенные мне владения.

Хорошо, что ещё во вторник пополнил свою «коробочку смелости» и сегодня досыпал мелочёвку, что заказываю в интернет-магазинах. «Коробочкой смелости» я называю заведённую в моём шкафу коробку с разными мелкими и не очень игрушками, книжками, раскрасками, мыльными пузырями и карандашами — всякой ерундой, одним словом, которая приводит болеющую детвору в восторг и помогает быстрее идти на поправку. А пакеты с леденцами без сахара всегда рассованы у меня по карманам халатов на всякий случай.

Детей я люблю и умею с ними договариваться. Поэтому и пошёл в детские хирурги, хотя мама настаивала на пластическом, папа — на андрологе или сексопатологе, Феофан на полном серьёзе предлагал ветеринара, но я мёртво стоял на своём.

Так вот, к «коробочке смелости» я прибегаю, когда вижу, что пациент совсем зачах в больничных стенах или когда предстоит операция и ребёнок боится. Отсюда, кстати, и пошло название коробки.

Сегодня я беру упаковку пазлов с феями для Маши, которая, отдыхая на даче у бабушки, умудрилась прыгнуть на металлический штырь и распороть ногу до кости.

В палату с Чижиком и Пыжиком (прозвища приклеились как-то моментально и крепко) приношу комиксы про Человека-паука. Еле выискал журналы с привычными картинками. Хотел даже себе оставить, но решил не жадничать.

— Утро доброе, Чиж-Пыж!

Пацаны идут на поправку, но в гипсе и в четырёх стенах больничной палаты дуреют и чахнут.

— Доктор! Доктор пришёл! А когда нас выпишут? — с порога вопят эти маленькие бандиты. — А мы сегодня молодцы! Кровь сдавали! Из вены! — Они тарахтят, как двуствольный пулемёт, я даже не различаю, кто из них что именно спрашивает. Паша кричит с кровати, а Саша носится от него ко мне и даже подпрыгивает на разворотах. Надо бы его выписать, но Татьяна просила повременить. Да и всё равно они всю палату занимают. — Домой хотим! На площадку! На батуты!

— А ну тихо! — Татьяна, их мать, уже не первый раз пытается угомонить пацанов, но безуспешно. Вот и повышает голос.

Ей самой тоже нелегко, всё-таки сотрясение мозга и ушибы. Авария тогда вышла впечатляющая: две машины столкнулись лоб в лоб, а вот третья, уворачиваясь от столкновения, выскочила на встречку и протаранила машину с Таней и сыновьями. Они ещё лайтово отделались. Могло быть хуже.

Я успокаиваю мальчишек, провожу стандартный осмотр, задаю вопросы, слушаю ответы и на Пыжике замечаю серые нити паутины. А я подумал, что во время операции тётя Ксюша всё потустороннее из него вытянула.

Присматриваюсь к Тане. На ней тоже есть паутина, но рваная, остаточная. На Чижике — тоже обрывки. Видимо, на Пыжика пришёлся основной наговор или порча. Я в этой всей ведьминской деятельности не силён. Надо привлекать знающих людей, компетентных.

За дверью палаты уже стоит тётя Ксюша, я приветствую её кивком и иду дальше на осмотр. Блаженная меня и так понимает без слов. Она останется недалеко от детей, будет приглядывать, чтоб никто в моё отсутствие не заявился и не довёл своё чёрное дело до конца. А сам я пока подумаю, как лучше поступить.

Но придумать что-то годное не успеваю, вначале замотавшись с пациентами и осмотром, потом случилось внеплановое совещание у начальства, а там и экстренная операция подъехала.

Умотанные в сопли, мы с Борисом выпадаем из оперблока с одной мечтой на двоих: выпить бы кофе с коньяком. Только у каждого из нас пропорция жидкостей разная. Появление тёти Ксюши вызывает в данный момент досаду, а она явно не с радостной новостью о тёплом обеде на столе спешит.

— Плохи дела. Рыжий, — заявляет Блаженная и скрывается в повороте.

За годы работы в больницах Ксения Григорьевна научилась и командовать, и выражать мысли по-военному чётко, и даже влиять на людей в той или иной степени: успокаивать детей, унимать нервозных мамаш и подкидывать удачные мысли врачам.

Я быстрым шагом направляюсь за тётей Ксюшей, Боря — за мной.

Пока не бегу, потому что бегущий врач в больнице вызывает панику среди пациентов и персонала. Поэтому просто очень быстро иду, на ходу кивая знакомым медсёстрам и врачам из отделения. Когда мне навстречу из лифта шагает Степан Аркадьевич, наше кардиологическое светило, я краем мысли отмечаю, что Ксения Григорьевна и до него достучалась. А это значит, что дело — труба.

В палате братьев Рыжих — паника. Саша сидит в углу своей койки и таращит глаза на маму. Таня в панике трясёт Пашу. Киваю Борису, который в данный момент ничем помочь не может. Он быстро отцепляет Таню от сына и, прихватив на руки Сашку, выводит их в коридор. Мы со Степаном Аркадьевичем осматриваем Пашу.

Кожа бледная с синим оттенком, побелевший носогубный треугольник, глаза закатаны, дыхание тяжёлое.

— Что за ерунда? Мы же суточный мониторинг провели. Всё отлично было, — бормочет Степан Аркадьевич, снимает фонендоскоп и тщательно прослушивает дыхание Паши. — Чертовщина какая-то. Сердце работает как мотор. Сейчас датчик назад прицепим. Нет, вначале УЗИ. Нет, стабилизируем сперва.

Степан Аркадьевич отличный детский кардиолог, опытный и грамотный. И сейчас он в замешательстве.

— Что-то могло спровоцировать приступ? Кто-то к ним приходил? Чем-то расстроили ребёнка?

Я и так вижу, что сердечный приступ спровоцирован паутиной. Она стала плотнее и чернее, чем утром. А значит, был контакт с тем человеком, который навёл порчу, или что-то передали, какой-то предмет, который запустил процесс почернения нитей.

Степан Аркадьевич раздаёт приказы нашей медсестре, вызывает свою из кардиологии. Он остаётся в палате, а я выхожу в коридор.

— Опять за своё взялись, — тётя Ксюша сжимает кулачки и хмурится. — Ироды. Стёпушка без меня не справится. Я пойду.

Я согласно киваю. Без вмешательства Блаженной лекарства ничем не помогут.

— А я ведь говорила тебе, — прежде чем скрыться в палате, тётя Ксюша с укором смотрит на меня, — побеседуй с Любовью Николаевной. Узнай про порчу и аварию.

Я открываю рот, чтобы оправдаться, мол, времени не было, не до того. Но тётя Ксюша меня перебивает:

— А ты к ней под юбку полез, знаю я тебя. Толюшка, жениться тебе надо. По любви. Большой такой, как целый мир. Ну или хотя бы как у родителей твоих.

Блаженная досадливо машет рукой и исчезает.

А я стою и перевариваю её слова. Обдумать до конца мысль с огромной любовью мне не дают: Таня хватает меня за руку и умоляюще смотрит глазами, полными слёз.

— Анатолий Климович, что с Пашей? Что с моим сыном?

Подавив тяжёлый вздох, отцепляю её руку от своего локтя и веду к стулу.

— Присядьте, Татьяна. Приступ купирован. Жизни ребёнка ничего не угрожает. Но нам предстоит выяснить, что спровоцировало ухудшение состояния.

Таня кивает, но по глазам вижу, что ни слова она не понимает. Они очень похожи с Любой. Волосы светлые, длинные, прямые. Глаза серые. Личико красивое, но строгое. Вот только Люба острая, будто мраморная статуя или представительница царской династии, к ней тяжело подступиться. И смотрит всегда свысока, надменно, знает себе цену. А Таня мягкая, простая, обычная, привычная.

При мысли о недоступности Любы челюсть сводит. Я вздыхаю, отвлекаясь от мечты о надменной королеве:

— Борис, будь человеком, принеси кофе. И Сашку возьми с собой в буфет, шоколадку купи.

Боря понятливо кивает, берёт пацана за здоровую руку и уводит по коридору.

— Таня, давайте подумаем вместе. — Я усаживаясь на стул рядом с ней. Стараюсь высказаться точнее, при этом не упоминать про паутину и прочую не всем доступную ересь. — К вам кто-то приходил сегодня в часы приёма? Или передавали что-то от родни и знакомых? Что-то, что могло подтолкнуть Пашу к эмоциональному всплеску. — Все эти танцы с бубнами вокруг да около не моё, но и вывалить на неё свои подозрения, не будучи уверенным, что она хотя бы верит в порчу, глупо.

— Люба приходила. Сестра моя. Гостинцев принесла. Мальчики были так рады её видеть. Прыгали чуть ли не до потолка.

— Люба?

Я в шоке, но в принципе картина складывается, хоть и крайне неприглядная. Одна сестра, завидуя второй, намеренно или нет, может, по глупости или не ведая про свои экстрасенсорные силы (тут мне припомнилось, как дрогнула защита в квартире при Любушкином последнем визите), насылает на сестру порчу. Но основная масса воздействия приходится на одного из племянников. Все трое попадают в аварию.

А дальше?

Она пытается довести начатое до конца? Или действует неосознанно, силой своей зависти подпитывая паутину?

— Мне надо с ней переговорить. Дайте номер телефона.

Таня, ни минуты не сомневаясь, диктует номер сестры.

Из палаты выходит Степан Аркадьевич, и Таня, позабыв обо мне, кидается к нашему кардиологическому светилу. Я смываюсь в кабинет, чтобы выпить всё-таки кофе и подумать: переговорить мне вначале с Любой или позвонить папе?

С одной стороны, Люба могла и не понимать, что делает. Может, её рифмоплёт не удовлетворяет или она деток хочет, а не получается, вот она и позавидовала от чистого сердца. А получилась порча такой силы, что до аварии довела.

С другой стороны, я обязан сообщить в СМАК о такой силе воздействия и потенциальной не то ведьме, не то Видящей.

Кофе в банке — кошкины слёзы на донышке. Опять кто-то выпил последний и новую упаковку не принёс. Я усаживаюсь за стол в ожидании Бори и кофе. Кофе жду даже сильнее, чем коллегу.

***

Друзья, не забывайте добавлять историю в библиотеку и ставить сердечки!

Нам с Еленой очень приятна обратная связь. Как вы думаете сойдутся герои или нет?

И кто будет им мешать сильнее всего?