Вернувшись домой, Григорьев не застал в квартире ни жены, ни дочери: они ушли к соседке, жене помполита. Капитан взял из сумки пучок травы, освежил водой и, аккуратно уложив каждую травинку, перевязал красной лентой.

Поставив пучок в вазон, долгое время стоявший в доме без употребления, Григорьев задумался. Глядя на траву, он думал о раненых товарищах.

«Выживут ли?»

Григорьев позвонил в штаб отряда, спросил, где находятся Ляшенко и Ниязов, как их самочувствие. Ответили, что оба пограничника в городской больнице:

— Ниязов будет жить, а Ляшенко вряд ли…

Вбежала жена с дочуркой. На ее глазах блестели слезы:

— А говорил, что задание неопасное…

— Не будем об этом вспоминать…

— А тебя не ранили, папочка? — спросила Люда.

— Нет, доченька, меня пули не берут.

Девочка задумалась.

— А цветов мне привез?

— Привез.

Григорьев указал на пучок травы, стоявший на столе. Люда бросилась к нему, бережно взяла, прижала к щеке. Девочка давно не видела ни цветов, ни зелени вообще, и привезенная отцом трава казалась прекрасной: ее темно-зеленые стебли удачно сочетались с красным цветом ленты, обхватывавшей пучок.

Простой траве искренне рада была и хозяйка дома.

…Утром сообщили о кончине лейтенанта Ляшенко.

Когда об этом узнала Люда, она долго молча сидела у окна и смотрела на плац, где лейтенант почти каждый день проводил строевые занятия с пограничниками.

— Мама, а где будет могилка дяди Сережи? — грустно спросила девочка.

— Возле заставы.

— Мы за ней будем ухаживать, украсим ее цветами.

— Обязательно…

Мать вытерла навернувшиеся слезы…

Провожали лейтенанта Ляшенко в последний путь в тот же день. Среди пограничников шла и Люда. В руках она несла пучок ярко-зеленой травы, привезенной отцом из пустыни, чтобы возложить его на могилу дяди Сережи. Пучок был любовно украшен шелковыми лентами и напоминал букет настоящих цветов.