— Джастина! Джастина! Слышишь меня?

Мама звала с другого берега, махала белоснежной рукой. Я хотела ответить, но губы не слушались, язык был как каменный.

— Джастина! Слышишь, дружок?

Все превращалось в пену — и слова, и белая рука.

Крик чайки.

Голова сейчас лопнет.

Карие глаза напротив моих. Светлые волосы. Блестки на потолке. Я обложена золотистыми диванными подушками, как младенец, чтобы не упал с кровати.

Кровать широкая, темно-розовая.

От подушки пахнет жасмином, жимолостью и чем-то еще, крепким, терпким.

— Привет, соня, — сказала миссис Прайс.

— Здрасте.

— Как себя чувствуешь? — Она села поудобнее, провела рукой по моим волосам.

Меня передернуло.

— Бедная моя! Сильно ты, похоже, ударилась. — Она запустила пальцы мне в волосы, ища, где шишка, нет ли крови.

— Я упала?

— Да, птенчик. У тебя был приступ, когда я ушла.

В окно лился предзакатный свет, густой и тусклый. Часа два выпало из памяти.

Ключ. Где был ключ? Где она меня нашла?

— Водички принести? Можешь сесть в кровати? Не спеши.

Я была как мешок с мокрым песком. Миссис Прайс спустила на пол одну мою ногу, другую — шлеп, шлеп! — и я, сидя на краешке кровати, напрягла память. Раскрыла левую ладонь: ключа нет, лишь его зазубренный след, если мне не почудилось. Миссис Прайс перехватила мой взгляд — не стоило мне смотреть — и сказала:

— Посиди тут, а я воды принесу.

Голова раскалывалась. Это я ударилась в гостевой спальне о комод? И там она меня нашла, на куче краденого? Но если так, почему не сказала, не попыталась сразу объясниться? Может быть, я успела выйти из комнаты и запереть за собой дверь, а ключ повесить обратно, на зеркало сзади. Могло быть и так — зачастую у меня выпадали из памяти минуты перед приступом и несколько часов после. Возможно, миссис Прайс нашла меня в бельевой, то есть там, где надо. Или же я вообще не заходила в гостевую комнату, а мой заклинивший мозг сам все это придумал. Я знала, как он меня обманывает — привкус жженого сахара, мамин голос, такой живой, словно она рядом. Я с усилием встала, подошла к двери ванной. В кухне лилась вода. Дверь в гостевую комнату в конце коридора была закрыта, зеркало поблескивало в полумраке. Некогда проверять, там ли ключ. Я вернулась в постель, взяла с ночного столика австралийский женский еженедельник. “Выживете ли вы в круизе компании «Пи энд Оу»?” — вопрошала реклама. Тут зашла миссис Прайс, протянула мне стакан воды.

— Не хочу пить, — сказала я.

— Ну же, птенчик, глоточек-другой — и сразу полегчает.

— Да не хочу я пить! — Никогда я со взрослыми так не разговаривала.

Миссис Прайс по-прежнему улыбалась.

— Ну ладно, поставлю здесь. Может, попозже захочешь.

— Мне нужно домой.

— Лучше тебе тут остаться, отдохнуть, сама понимаешь.

— Где мой рюкзак?

— Кажется, в гостиной — но, Джастина, нельзя тебе сейчас никуда. Опасно.

И в самом деле, я не представляла, как сяду на велосипед, тем более как поеду в гору.

— Давай подвезу. Если с тобой что-нибудь случится, никогда себе не прощу.

Она донесла до машины рюкзак, помогла мне пристегнуться, потому что пальцы не слушались.

— Вот видишь, дорогая? — Она что-то мурлыкала под нос, когда выруливала с подъездной дорожки.

— Ну как, достали таблетки? — спросила я.

— Да. Мистер Бьюкенен в итоге проникся, так что спасибо за помощь. Надо нам друг дружку выручать, правда? Нам с тобой.

На переезде через улицу Эми я вытянула шею, чтобы взглянуть на ее дом. Меня не оставляло странное чувство, что если присмотрюсь хорошенько, то увижу, как она проверяет почтовый ящик или пропалывает соседские клумбы с георгинами, чтобы заработать на карманные расходы. Или катит по тротуару на роликах, стараясь перепрыгивать через трещины.

— Мне тоже не верится, что ее нет, — сказала миссис Прайс. — Все жду, что она зайдет в класс, сядет за парту. Поставит меня в тупик каким-нибудь каверзным вопросом.

Не припомню, чтобы Эми задавала каверзные вопросы. Кажется, на уроках она в основном помалкивала.

— Все винят меня в том, что она покончила с собой, — призналась я.

— Ах ты бедняжечка! — отозвалась миссис Прайс, но возражать не стала.

— Вы тоже так считаете?

— Я считаю, не надо себя мучить, пытаясь разгадать мотивы поступков умерших. У них ведь уже не спросишь, так?

— Может быть, ее записка хоть что-то объясняет. Если бы только ее увидеть…

— Джастина, что за нездоровые мысли!

— А вы — вы тоже считаете, что я виновата?

На подъеме мотор чуть не заглох, и миссис Прайс переключила передачу.

— Хочешь честный ответ?

— Да.

— По-моему, Эми казалось, что ты ее бросила. Ты повзрослела и забыла о ней, променяла ее на Мелиссину компанию… Видно было, как страдает Эми. Думаю, потому она и начала брать ваши вещи, чтобы хоть как-то к вам приобщиться.

Дорога вилась вверх по склону холма, поросшего густыми деревьями.

Не дождавшись от меня ответа, миссис Прайс продолжала:

— Прости, милая. Знаю, тяжело это слышать, но ты сама спросила.

До дома оставалось всего ничего. Миссис Прайс переменила тему:

— Думаю, папа тебе в выходные скажет про круиз. Не забудь сделать изумленное лицо!

— Ладно.

— А ну-ка покажи мне свою удивленную мордашку!

Я сделала брови домиком, разинула рот. Челюсть отяжелела, как камень.

Миссис Прайс залилась смехом.

— Что ж, есть над чем поработать. Потренируйся перед зеркалом, пока не станет получаться естественно.

— Почему вещи и сейчас пропадают? — спросила я.

Мы застопорились на углу нашей улицы. Счетчик тикал, пока мы пропускали череду машин.

— Чего не знаю, того не знаю, — ответила миссис Прайс. — Может быть, их просто кладут не туда — с кем не бывает. А после истории с Эми мы стали подозрительными, в этом и дело.

— Или это не Эми. Это кто-то другой, и он был рад, когда обвинили Эми, но остановиться он так и не может. — Я старалась говорить непринужденно, но между нами сгустилось напряжение.

— Понимаю, ты защищаешь подругу, — ответила миссис Прайс, дожидаясь просвета в потоке машин. — Молодец, похвально.

— Меня тоже подозревают. Меня и Доми.

— Знаю. Надо просто быть выше. Да и до конца начальной школы осталась неделя, а в школе старшей ступени все по-другому, поверь. Там вы снова станете самыми младшими.

Только бы не дать ей увильнуть от разговора.

— Родители Эми нашли бы краденое, разве нет? — спросила я. — У нее в комнате или где-то еще.

Мимо пролетали машины, обдавая “корвет” струями воздуха. Мы стояли посреди улицы, того и гляди кто-нибудь врежется, и до чего же близко казались водители! Все дело в недавнем приступе, уверяла я себя, вдобавок машина американская, и сижу я не с той стороны. Никакой опасности нет.

— Гм… — Миссис Прайс свернула наконец на нашу улицу. — Думаю, нашли. И решили, наверное, что это ее, — ты ведь знаешь, дети все тащат к себе, выменивают. Как сороки, клюют на все блестящее.

— Но они знают про кражи, да? Ее родители?

— Солнышко, я понятия не имею, что у них творится в семье. Да и не наше это дело.

— Кто-нибудь точно попросит вернуть вещи. Родители Эми все поймут, если им объяснить.

Я вглядывалась в ее лицо — отразится ли на нем хоть что-нибудь? Она качала головой, а в волосах запуталась длинная сережка — кисточка из серебряных цепочек.

— Нет, Джастина, дело очень деликатное, представь, как они расстроятся. Нельзя их так мучить. Да и все, что она брала, — это так, мелочевка. — Одной рукой держась за руль, другой она распутала волосы, прядь за прядью, и высвободила сережку.

И я не удержалась, заговорила: ведь через девять дней свадьба и мы породнимся. И тогда будет поздно. Я сказала:

— Я про это читала.

— Про что читала, птенчик?

— В библиотеке. Читала, что такое клептомания.

Неужто рука ее на руле чуть дрогнула? Мне показалось, что машину слегка занесло. А похутукавы[21] вдоль нашей улицы уже отцветали, роняя на тротуар тычинки, шелковистые красные нити. Ветви их поднимались по обе стороны проводов — кроны как сердечки.

— И что же ты узнала? — спросила миссис Прайс.

— Узнала, что это болезнь. Что клептоманы — больные люди. Их тянет красть помимо воли, зачастую всякую мелочь.

— Значит, Эми не в чем винить, — сказала она вкрадчиво. — Она не отвечала за свои поступки, как ты не отвечаешь за приступы.

Миссис Прайс поставила машину позади нашей, занесла в дом мой рюкзак. Когда я споткнулась — руки-ноги до сих пор не слушались, — она подала мне руку.

— А знаешь, Джастина, — шепнула она мне на ухо, — в былые времена эпилептиков считали бесноватыми. Им сверлили череп, а в Викторианскую эпоху их сажали в дома для умалишенных.

Учительница до мозга костей.

Отец так и подскочил на стуле, когда миссис Прайс сказала, что у меня был приступ.

— Ты цела? Ну-ка, покажи язык. Не ушиблась?

— Всего-то шишка на голове, — ответила миссис Прайс. — Крови не было.

— Слава богу, что ты была рядом, Энджи. Доченька, пойдем, присядь.

Он отвел меня на диван, и я устроилась, положив голову ему на колени по старой привычке. Хотелось прямо так и заснуть.

— Сходим еще раз к доктору Котари, — сказал отец. — Попросим увеличить дозу или что-нибудь другое выписать. Дальше так нельзя.

— Ох и напугала она меня, — сказала миссис Прайс. — Лежит на полу, не шелохнется, я уж думала, не дышит.

На полу где? Она не уточнила, а у меня духу не хватило спросить.

— Может быть, это и с Эми тоже связано? — предположил отец. — Да? Доктор Котари говорил, сильные потрясения могут вызвать приступ.

— Может быть, — отозвалась я. Затылком я упиралась в его теплый, мягкий живот.

— Или что-то еще стряслось?

Миссис Прайс сидела в кресле напротив, глядя мне в глаза. По лицу трудно было угадать ее мысли.

— Нет, ничего, — заверила я. — День как день.

— Она белье мне гладила, — сказала миссис Прайс.

— Боже, а если бы ты обожглась? — перепугался отец. Схватил меня за руку, посмотрел, нет ли ожогов.

— Но ведь не обожглась же. Не обожглась.

— На мое счастье, ты только кухонные полотенца не успела догладить, — вставила миссис Прайс. — Блузки, юбки и прочее я вечно порчу.

Отец посмеялся, но продолжал проверять, не обожглась ли я, не ушиблась ли.

Мне вспомнилась груда неглаженого белья в корзине, рукав блузки, свисающий с гладильной доски. Или это было раньше?

— Ах да, пока не забыла… — Миссис Прайс достала бумажник и выложила на кофейный столик десятку.

— Я ведь даже не догладила, — запротестовала я.

— Ну-ну, я тебе уже почти мама, — засмеялась миссис Прайс. — Да и проживу я как-нибудь с мятыми полотенцами. Если на то пошло, не понимаю, зачем ты вообще с ними возишься!

Отец подтолкнул меня легонько:

— Что надо сказать, дружок?

— Спасибо. — Деньги я не тронула, пускай лежат себе на столике. Мамины строчки снизу на столешнице давно поблекли.

— Эх, а голос у тебя и вправду невеселый, — заметил отец. — Может, небольшой сюрприз тебя взбодрит?

Миссис Прайс сияла улыбкой, кивала.

— Мы с Энджи переговорили и решили, что нехорошо без тебя ехать в свадебное путешествие. Мы хотим тебя взять в круиз.

Я вскочила, округлив глаза.

— Папа! Ты серьезно?

— С радостью возьмем тебя с собой.

— Ух ты! В круиз? Не просто на озеро Таупо? Спасибо огромное! — Я кинулась ему на шею, чмокнула в щеку — сыграла на славу. Его смех прошил меня насквозь — отдался эхом в щеке, в горле.

— А еще мы обсуждали, как тебе называть Энджи, — продолжал отец. — Ты сама об этом думала?

— Только не мамой, — вырвалось у меня, и они переглянулись.

— Нет-нет, что ты, — отозвалась миссис Прайс. — Маму никто не заменит.

— Нет, — поддержал ее отец, — но “миссис Прайс” тоже не пойдет, так ведь? А если “тетя Анджела”?

— Нил, она почти взрослая. Можно просто Анджела. Или Энджи. Даже Эндж.

Я ответила:

— Не знаю. Как ни назови, что-то не то.

— Со временем привыкнешь, — сказал отец. — Подумай на досуге.

Но как раз этого мне совсем не хотелось — представлять ее частью нашей семьи. Воображать, что она спит у нас дома, моется у нас в душе. Может быть, у нее будет ребенок. Я видела в гостевой комнате краденое — в этом я была уверена. Почти на все сто.

— У меня для тебя тоже сюрприз, — сказала она. И достала из сумочки серебристый сверток.

— Что это? — удивился отец. — Что ты затеяла?

— Хотела ей что-нибудь подарить для круиза.

Я разорвала серебристую бумагу, и что-то скользнуло мне на колени: бикини, розовое, как сахарная вата.

— Смотри, оно с завязками по бокам, — сказала миссис Прайс.

Точь-в-точь про такое я наврала Карлу с Мелиссой. Наверняка это всего лишь совпадение и она просто-напросто угадала, чем меня порадовать, но мне казалось, она прочла мои мысли, подслушала мою ложь.

— Примерь-ка, птенчик. Посмотрим, подходит ли.

В спальне я распустила волосы, разделась и натянула бикини. Скользкая блестящая лайкра облегала мое изменившееся тело, завязки щекотали бедра. Я повернулась к зеркалу боком, оглядела себя в профиль — живот, грудь. Улыбнулась, как та девушка с рекламы тренажера, которая тренируется в купальнике. Не выпирает ли живот? Не дряблые ли у меня мышцы? Стоит ли вообще об этом думать? Я втянула живот, замерла. А из кармана брошенной школьной формы выглядывало что-то маленькое, белое, с чернильными точками вместо глаз.

Я нагнулась, подняла — и вот на ладони лежит невесомый ватный шмель, которого сделала для меня медсестра, или другой такой же, с марлевыми крылышками, перевязанными зубной нитью. И я вспомнила, как под потолком в гостевой комнате у миссис Прайс качался целый рой белых шмелей и бабочек и как я, кажется, протянула руку и схватила одного, точно с неба достала. И спрятала в карман, а остальные кружились, раскачивались. Шум в голове, белая стая. Вот оно, доказательство.

— Можно нам посмотреть? — крикнул из-за двери отец.

Спрятав шмеля обратно в карман школьной формы, я вышла к ним.

— Только взгляни! — ахнула миссис Прайс. — Правда, красотка?

Я стояла возле кофейного столика, теребя завязку на шее, она впивалась в кожу, и я не знала, как ее поправить.

— Выглядит очень по-взрослому, — сказал с ноткой сомнения отец. Он смотрел в одну точку, на мои колени.

— Как модель! Как Мисс Вселенная! — Миссис Прайс захлопала в ладоши. — Представь, что ты спускаешься по лестнице в бежевых туфлях на шпильках, проходишь перед фонтаном. Пересекаешь сцену, улыбаешься в лучах прожекторов, позируешь, а судьи выставляют оценки. Ждешь, когда внизу экрана высветится число… десять баллов, Мисс Новая Зеландия! А ну-ка, покрутись!

Я положила руку на бедро, повернулась вокруг себя — смотрю, а отец сидит, закрыв лицо руками, и его трясет.

— Простите, простите, — повторял он. — Она вылитая Бет.

Я вся покрылась гусиной кожей.

— Об этом я не подумала, — смутилась миссис Прайс. — Конечно, похожа. Конечно. — Она крепко обняла отца, сплетя пальцы, прижала его к себе. И кивком указала мне на дверь: вон отсюда.

У себя в спальне я сняла скользкое розовое бикини и оставила на полу, точно сброшенную кожу. Переоделась в старые тренировочные штаны и самую мешковатую из своих футболок, волосы собрала в школьный хвостик и вышла в коридор, прислушалась; миссис Прайс что-то говорила отцу ласковым голосом, но слов было не разобрать. Взяв лампу черного света, я пробралась в родительскую спальню и залезла в мамин шкаф.

— Что я видела у нее в запертой комнате? — спросила я.

Лепестки любимого папиного шиповника — Rosa Mundi, роза мира.

— Это я виновата в смерти Эми?

Раз… два… три… продано!

Я легла на родительскую кровать и набрала номер Доми. Ответила одна из сестер, я не поняла, которая из них:

— Эй, Домчик-гондончик! Твоя девушка звонит!

Трубку выхватила другая сестра:

— А знаешь, что у него пупок странный? На сосок похож!

Раскаты смеха, потом голос Доми на заднем плане:

— Заткнись, Диана! Заткнись! Отдай!

Трубка грохнулась на дощатый пол.

— Алло! — сказал Доми.

— Привет!

— А-а, привет.

— А ты думал, кто это?

— Что?

— Ну, сколько у тебя девушек?

— Нисколько. Не знаю.

— Не знаешь?

— Э-э…

— Можно к тебе?

— Сейчас?

— Да.

— Давай.

Сидя на прогретой солнцем веранде, мы листали его альбом с монетами: крохотные солнышки, миниатюрные полумесяцы. В спальне один из братьев, повалив другого на лопатки, вопил: “Ты должен принять Темную сторону! Только так ты сможешь спасти своих друзей!” Доми показал мне свое новое приобретение, датскую монету в две кроны, и я стала разглядывать ее под лупой. Щербинки, потертости — значит, монета была в обращении. Царапина поперек уха короля Кристиана, вмятина на щеке. В фокус попали и поры на моей коже, и бороздки на ногтях — тайный код моей руки. Слабость после приступа еще не прошла.

— Я пробралась в запертую комнату, — сказала я.

— Что? И ты молчала? — Он выхватил монету, лупу, пригвоздил меня взглядом. — Ну? Что там было?

— Все. Все. — Я рассказала ему про стада плюшевых зверей, про горы машинок, брелоков и расчесок, про коробку камешков и раковин с пляжа, про спортивное снаряжение, изюм, стеклянные шарики. Про ватных пчел и бабочек, про то, как мне удалось схватить шмеля. Про шторы из церкви. И во время рассказа будто что-то от меня ускользало. На подоконнике сидела белая кошка, глядя на птиц в саду и подрагивая хвостом, изнемогая от желания поохотиться.

Доми откинулся на стуле и присвистнул.

— Там не только наше, а намного больше.

— Намного больше. — Я закусила губу и расплакалась.

— Что с тобой? Джастина!

Я не могла сдержать слез, они хлынули ливнем — на монету в две кроны, на увеличительное стекло, на альбом с монетами, разложенными по стоимости. Сквозь слезы я видела, как два брата застыли на пороге веранды, потом молча вышли. Доми обнял меня за плечи худенькой рукой, я уткнулась в него и выплакалась вволю, зная, что оплакиваю Эми, и маму, и отца — и миссис Прайс, прекрасную миссис Прайс, которая меня выбрала, назвала своим птенчиком.

— Ничего, — шептал Доми. — Все хорошо.

Я сказала с глубоким, прерывистым вздохом:

— У меня был приступ. — Говорить об этом я не любила, даже слово это ненавидела — представлялось, как меня хватают невидимые руки и трясут, пока я не позабуду даже свое имя. — Я не успела еще выйти из комнаты — почти наверняка.

— Погоди, — перебил Доми. — Она тебя там нашла?

— Скорее всего. Не помню. То, что до и после, я всегда забываю… Может, я и выбралась, когда поняла, что сейчас будет приступ, и дверь успела закрыть, и ключ повесить на место. Но, может быть, она меня нашла в комнате, вывела, а дверь заперла сама.

— Первое, что точно помнишь?

— Как очнулась на ее кровати. — Мамин голос с другого берега. Крик чайки. — Хотела скорей уйти — хотела домой, — но она не разрешила ехать на велосипеде. И подвезла меня.

— То есть позаботилась о тебе?

— Можно и так сказать.

— Говорила она что-нибудь?

— Нет. Вернее, ничего по существу.

А знаешь, Джастина, в былые времена эпилептиков считали бесноватыми. Им сверлили череп, а в Викторианскую эпоху их сажали в дома для умалишенных.

— Значит, вовремя ты выбралась. А то бы она что-нибудь сказала.

— Наверное. Она мне подарила бикини.

Зря я это сказала. Зря, зря.

— Что?

— Подарок — они хотят меня взять в круиз.

— Знай она, что ты роешься в ее вещах, не стала бы тебе ничего дарить, — предположил Доми. — И в круиз бы не позвала.

Я мотнула головой, словно пытаясь стряхнуть слабость после приступа, и тут же боль прострелила висок.

— Просто я чувствую, что она знает.

— Ты папе говорила?

— Он не поверил в историю про чай. Против нее слова нельзя сказать.

— Но сейчас другое дело. Ты теперь точно знаешь.

— Он бы нашел чем ее оправдать. Даже если бы своими глазами увидел комнату.

— Все же придется тебе кому-нибудь рассказать.

— Понимаю.

— Может, отцу Линчу?

— Он в ней души не чает.

— Или сестре Брониславе?

Вспомнилось, как сестра Бронислава на школьной площадке, схватив меня за локоть, стала мне выговаривать за то, как я обращаюсь с подругой, — мол, я совершаю ошибку. Я задохнулась от стыда.

— Ей лет сто уже, — сказала я.

— Тогда мистеру Чизхолму, — предложил Доми.

— Он пока что ничем не помог. И тоже души в ней не чает.

— Он директор, — ответил Доми. — Значит, к нему и иди.

— Все в порядке? — раздался голос с порога. Миссис Фостер улыбнулась, увидев мое зареванное лицо. Должно быть, она услышала, что я плачу, или братья Доми ей сказали.

— Эми вспоминали, — ответил Доми.

— Бедная девочка, — вздохнула миссис Фостер, и я не поняла, про кого это она, про Эми или про меня. — Поужинаешь с нами, Джастина? У нас сегодня отбивные.

— Мне пора домой, — отказалась я.

— Ох! — Миссис Фостер схватилась за живот, и я поняла, что она беременна. — Что-то он весь день крутится-вертится. — Она засмеялась: — Видела бы ты свое лицо! Хочешь потрогать?

Она прижала мою ладонь к своему мягкому синему сарафану — и малыш шевельнулся, как котенок, словно отзываясь на ласку.

— Иногда, на больших сроках, — сказала миссис Фостер, — можно даже увидеть, как он ручкой или ножкой колотит в живот.

— Может, хватит, мам? — вмешался Доми.

— А что? Это же совершенно естественно. Мальчишки иногда такие брезгливые — правда, Джастина? — Пальцы у нее были отекшие, тонкое обручальное кольцо врезалось в розовую кожу.

— Когда он родится? — спросила я.

— В начале апреля. Подарок к Пасхе! Ума не приложу, где нам его пристроить. Может, тут… — Она окинула взглядом веранду.

— Нет уж, — заартачился Доми.

— Да он много места не займет. Картонную коробку в углу поставим. Или одеяльце постелем в ящике стола.

Я не поняла, в шутку она или всерьез.

— Откуда вы знаете, что это мальчик? — спросила я.

— Что-то подсказывает. — Миссис Фостер улыбнулась. — Вроде бы должно быть все равно, лишь бы был здоровый, но хочется такого же ангелочка, как этот. — Она звонко чмокнула Доми в щеку.

— Ну, мама!

— А если будет девочка? — спросила я.

— Тоже счастье. Так или иначе, все в руке Божьей.

— Мама! — позвала одна из сестер. — Морковка пригорает!

— Так сними с огня! — крикнула в ответ миссис Фостер. — Боже, разве трудно сообразить? Доминик, накроешь на стол?

Я повязала вокруг пояса толстовку, поблагодарила миссис Фостер.

— Может быть, все-таки поужинаешь с нами?

— Что-то я устала.

— Да, по тебе видно. Надо бы тебе в выходные отоспаться.

Я кивнула.

— Пусть свадьба тебе будет в радость, да? Несмотря ни на что — несмотря на Эми, — для вас с папой это очень-очень счастливое событие, и ты будешь самой красивой подружкой невесты. Я Доминику обещала взять его в церковь — пусть полюбуется на тебя в платье. Мы…

— Кажется, Саре нужно помочь с морковкой, — вмешался Доми. — Пахнет паленым.

— Иду, иду. — Миссис Фостер на ходу коснулась моей руки. — Хорошая ты девочка, Джастина. Эми теперь с Господом, но она всегда будет смотреть на тебя с небес.

Этого-то я и боялась.

В ту ночь я долго не могла уснуть, несмотря на слабость после приступа. Спать я легла пораньше, чтобы избежать разговора с отцом о миссис Прайс, ведь не расскажешь же ему о моих находках — или можно рассказать?

Если бы мама была рядом!

Когда я все-таки задремала, мне приснились младенцы, запертые в коробках, в ящиках столов, — приснилось, как они рвутся наружу, колотят золотыми ножками, сбивая их в кровь.

На другой день, сразу после звонка с последнего урока, я постучалась в кабинет к мистеру Чизхолму. Он смотрел из окна на площадку, где играли дети, пока ждали кто маму, кто школьный автобус. Они прыгали с деревянных катушек и ливневых труб, налетали на тракторные покрышки, раскачивались на канате так, что запросто могли удариться о стальную раму.

— Они что, разбиться хотят? — покачал головой мистер Чизхолм. Отхлебнув из пластиковой бутылки, он скривился. — В этом возрасте они считают себя неуязвимыми. Как в броне. А если все-таки разобьют коленку или что-нибудь сломают себе, кто-нибудь непременно примчится, возьмет на ручки, утешит. — Он сел за стол, знаком предложил сесть и мне. — Когда я только начал работать в школе, это меня пугало до смерти, скажу тебе откровенно. А знаешь, что в Америке одна десятилетняя девочка играла в классики и споткнулась, а ее родители отсудили у школы миллион долларов? С ума сойти! — Он встряхнул бутылку, снова отпил, скривился. Бросил взгляд на коробочку ирисок, стоявшую у него под рукой.

— С ней все было в порядке? — спросила я.

— С кем?

— С девочкой, которая споткнулась.

— Ну, она ударилась головой, так что нет, не совсем. Зато миллион долларов получила.

Я кивнула. Весь день я репетировала речь, а сейчас, сидя в кабинете, не знала, с чего начать. Залезла в карман школьной формы, сжала покрепче ручку с парома.

— Насчет миссис Прайс, — выпалила я.

— Опять? — Он осушил пластиковую бутылку и весь сморщился. — Это она меня подсадила. Шоколад! Шоколад называется! Зато я сбросил три кило и не мучаюсь без сладкого, если особо не задумываться.

— Она крадет у нас вещи, — сказала я.

Мистер Чизхолм вытер рот.

— Прости, что?

— Она крадет у нас вещи.

— Джастина… — начал он и осекся. Не спеша поставил бутылку на поднос с Веллингтонской канатной дорогой, снял очки, потер красные следы от дужек. — Знаю, ты горюешь по маме. Понимаю. И, полагаю, ты винишь себя в смерти Эми.

Лучше бы мне не напоминали.

На стене перед нами словно парило лицо с плащаницы. Моментальный снимок воскресения.

— Это не Эми, — сказала я, — это все миссис Прайс, с самого начала.

Мистер Чизхолм вздохнул.

— Когда у нас совесть неспокойна, мы зачастую срываемся на других, стремясь уменьшить груз вины. Это приводит порой к ужасным поступкам. Вспомни, как повесился на дереве Иуда.

Я продолжала:

— У нее дома есть тайная комната, где она прячет краденое. Я вчера видела.

— Тайная комната? Тайная комната? За вращающимся книжным шкафом, да? Вдумайся, что ты говоришь, Джастина! — Он потянулся к бутылке, но вспомнил, что там пусто, и нахмурился. За окном шла через школьный двор к машине миссис Прайс.

— Вещи все равно пропадают, — сказала я. — Все винят меня с Доми.

— Нас с Доми.

— Меня с Доми.

Мистер Чизхолм заморгал.

— Миссис Прайс перешла к нам из очень престижной школы в Крайстчерче. Понимаешь, как нам повезло, что у нас работает преподаватель такого уровня?

— Она из Окленда, — возразила я. — Сама нам говорила. И все, что у нас пропало, лежит у нее дома, и много чего еще, и шторы из церкви на окне у нее висят. Те, что из задней комнаты пропали.

— Джастина, — он шумно вздохнул, — ты показываешь свои худшие черты. Чего ты добиваешься?

— Поедете со мной? К ней домой?

— К ней домой?

— Да.

Он взял в руки пластмассовую бутылку, снова поставил. С минуту сидел молча, скрестив на груди руки, и смотрел на меня.

— Или, — продолжала я, пытаясь унять дрожь в голосе, — придется мне позвонить в полицию.

— Из-за пары пропавших точилок? — Недобрая усмешка.

Я вскочила.

— Вам решать.

— Если я поеду, — спросил мистер Чизхолм, — этим все и кончится?

— Этим и кончится.

Дорогой мы не разговаривали. В машине пахло нагретой обивкой, а на зеркале заднего вида болталась заламинированная табличка “Не превышай скорость — не обгоняй ангела-хранителя”. Когда мы приехали, миссис Прайс только выбиралась из “корвета” и удивилась, увидев нас на подъездной дорожке. Мистер Чизхолм приветственно махнул.

— Простите, что без приглашения! — крикнул он.

— В чем дело? — отозвалась миссис Прайс. — Джастина! Что-нибудь случилось?

— Можно зайти на пару слов? — спросил мистер Чизхолм.

— Боже, что-то с Нилом?

— Нет-нет, что вы. Все в порядке.

Миссис Прайс впустила нас в дом.

— Сразу к делу, — начал мистер Чизхолм. — Итак, Джастина считает, что вы тут прячете краденое. Что у вас целый склад чужого добра, добытого неправедным путем. — Он хохотнул. — Честное слово, неловко вас беспокоить по такому поводу.

— Боже! — ахнула миссис Прайс. — Днем учительница, по ночам домушница? С чего ты это взяла, Джастина?

— Своими глазами видела, — ответила я. — Кубики Рубика, машинки, шторы. Пчелы, бабочки. Изюм.

— Изюм?

— Да-да, — подхватил мистер Чизхолм. — Окажите нам любезность.

Я облизала губы.

— В самой дальней комнате. Она всегда заперта.

— Да, заперта, — подтвердила миссис Прайс. — Там я храню памятные вещи — их и не выбросишь, но и на виду держать не станешь. Сами понимаете.

— Конечно, — кивнул мистер Чизхолм. — Я хотел спросить — не сочтите за бесцеремонность, — можно взглянуть? Чтобы закрыть этот вопрос.

Миссис Прайс замялась.

— Это очень личное…

— Конечно, — повторил мистер Чизхолм. — Только заглянуть, и все.

Миссис Прайс со вздохом поманила нас в коридор. Я ждала, что она остановится у зеркала, но она пошла прямиком к двери и открыла ее одним из ключей в связке. Я же их все проверяла, разве нет?

— Сюда, пожалуйста.

И мы зашли следом за миссис Прайс.

Голые стены — как в келье у сестры Брониславы. Узкая кровать застелена белым покрывалом с вышитой оборкой, на подушке тряпичная кукла с волосами из шерстяных ниток. На комоде фото в рамке: чернявый парень на пляже шлепает по мелководью, держа за руку малышку, оба щурятся от солнца. Рядом детская бутылочка с пожеванной соской. Льняной локон, перетянутый белой ниткой. Полки пустые, не считая золотого обручального кольца. На потолке ничего не висит. Я открыла ящик комода — пусто. Окно занавешено тонким тюлем, за окном буйная зелень сада. В стекло бьется мясная муха, нарезает круги.

— Теперь довольна, Джастина? — спросил мистер Чизхолм.

Я стояла посреди комнаты и смотрела, смотрела по сторонам, покуда не закружилась голова.

— Куда вы все это дели?

Миссис Прайс развела руками:

— Прости, дорогая, не понимаю тебя.

Когда я, встав на колени, заглянула под кровать, миссис Прайс прошептала:

— Ей… ей нездоровится? Она сейчас принимает сильные лекарства… Ах да, вчера у нее был приступ. Упала на пол у меня в бельевой, ушиблась.

Мистер Чизхолм взял меня за локоть и повел к выходу.

— По-моему, все, что нужно, мы уже видели, — сказал он. — Спасибо — не будем больше вам докучать.

Я шарила глазами по пустой комнате; почему-то я ждала, что горы краденого возникнут из ничего, стоит лишь вглядеться хорошенько. Пальцы мистера Чизхолма впивались мне в локоть, миссис Прайс поправляла лоскутное платье тряпичной куклы, и с порога я увидела в зеркале, как выхожу из комнаты — бледная, с безумными глазами. Голова раскалывалась от боли, казалось, вот-вот лопнет.

— …нужно извиниться, — говорил мистер Чизхолм, но я отмахнулась, освободилась от его хватки.

— В шкафу, — сказала я. — Дайте посмотреть.

Мистер Чизхолм вздохнул.

— Вы позволите, миссис Прайс?

— Да, смотрите.

Наверняка она все спрятала там, набила шкаф доверху, — но, едва протянув руку к дверце, я поняла, что краденое там не поместится. Дверца распахнулась, из шкафа дохнуло затхлостью, внутри лишь совсем немного одежды — детской. Сарафан с пчелкой. Нарядное платьице, тюлевое, в лентах. Белая крестильная рубашка, призрачная, невесомая.

— Ну что, убедилась? — Мистер Чизхолм глянул на часы. — Подбросить тебя до дома?

Но я кинулась в спальню миссис Прайс и стала все обшаривать — выдвинула ящики комода, сбросила с кровати покрывало, перебрала платья и блузки на вешалках.

Потом искала в кабинете, в ванной, в кухне.

— Пусть убедится окончательно и успокоится, — услышала я голос миссис Прайс.

Не найдя ничего в доме, я побежала в гараж — но и там было пусто. На стене садовые инструменты, на верстаке толстые перчатки, в которых она полола кактусы, и больше ничего. Бетонный пол исчерчен крест-накрест зелеными следами от газонокосилки.

Они ждали меня в диванной нише, мистер Чизхолм неловко присел на обитую ковром ступеньку.

— Ну? — спросил он.

Я покачала головой, и каждое движение отдавалось болью.

— Ничего не хочешь сказать миссис Прайс?

— Нет.

— Нет?

— Давайте просто забудем, Деннис, — вмешалась миссис Прайс.

— Признаться, очень благородно с вашей стороны.

— Мы же теперь семья.

Еще нет.

— А чай? — спросила я.

— Прости, что?

— Банка жасминового чая.

— А это тут при чем? — не понял мистер Чизхолм.

— Она его украла в лавке Фанов. Эми видела.

— Ах, Эми. — Мистер Чизхолм переглянулся с миссис Прайс.

— Да-а… — протянула она. — Если бы только я вовремя поняла, что все признаки налицо…

— Нам с вами не в чем себя винить. — Мистер Чизхолм поднялся. — Ну что, Джастина, пойдем? Отвезу тебя домой.

— Ее отец с работы вернется часа через два, не раньше, — сказала миссис Прайс. — Пожалуй, лучше ей побыть у меня.

— Что скажешь, Джастина?

— Домой, — ответила я. — Отвезите меня домой.

Когда мы шли по коридору, мистер Чизхолм заглянул на кухню.

— Не найдется у вас кусочка поджаренного хлеба? Или печенья? С голоду умираю.

Я позвонила Доми, как только мистер Чизхолм уехал.

— То есть как — пусто? — удивился Доми.

— А вот так. Просто она все вынесла. От всего избавилась. Или мне привиделось.

— Ничего не привиделось. А как же шмель?

Невесомый комочек ваты с марлевыми крылышками.

— Не знаю, откуда он у меня взялся. Не помню.

— Нет, помнишь. Все ты помнишь, Джастина.

На другое утро мы, как обычно по субботам, завтракали блинчиками, и тут явилась миссис Прайс, открыв дверь своим ключом.

— Как раз вовремя. — Отец чмокнул ее в щеку. — С маслом? С патокой?

— И с тем и с другим. — Она свернула блинчик, который дал ей отец, и стала есть руками. — Ммм, — простонала она от удовольствия. — Это должно стать традицией.

— Уже стало, — сказала я.

— Чудесно!

Она смотрела, как отец наливает тесто на раскаленную сковороду, наклоняет ее то так, то эдак, чтобы тесто растеклось как следует. На запястье у нее поблескивал браслет с шифром “ДОРОГАЯ”.

— Знаете, когда я была на Корсике, — сказала она, — я набрела на ларек, где торгуют блинчиками, чуть ли не в чистом поле. Грязный фургончик, и я понятия не имела, как заказывать, а хозяин по-английски ни бум-бум, и я просто ткнула пальцем в картинку на стене. И знаете, что он сделал? Когда поджарил блинчик? Зачерпнул пальцем сливочного сыра и размазал по блинчику грязной лапой!

— Брр… гадость! — ужаснулся отец.

Миссис Прайс засмеялась.

— Ничего вкуснее в жизни не пробовала! А сдачи он мне дал больше, чем надо, намного больше, я бегом назад, пыталась вернуть, а он решил, будто я пришла жаловаться, и давай на меня орать!

— Ну а ты?

— А что я могла сделать? Деньги оставила себе — и скорей оттуда!

— Поступила мудро, — одобрил отец, садясь с нами за стол.

Миссис Прайс погладила меня по спине:

— Как себя чувствуешь с утра, лапочка?

— Нормально.

— Вот и замечательно. Я не сержусь.

— Что? — не понял отец.

— Ничего, — сказала миссис Прайс.

Я уставилась в тарелку. Отец посмотрел на меня, на миссис Прайс, снова на меня.

— В чем дело? Джастина?

Я пожала плечами.

— Энджи?

— Мы друг друга немножко не поняли, — ответила миссис Прайс. — Должно быть, из-за приступа — да еще оттого что ударилась головой — Джастина почему-то решила, что я ворую.

— То есть как?

Миссис Прайс улыбнулась.

— Она думала, что у меня в гостевой комнате склад краденого добра. Привела ко мне Денниса Чизхолма, чтобы тот проверил.

— Что за дикость, — изумился отец. — Джастина, ради всего святого…

— Ничего страшного, Нил. Наверняка из-за приступа, но, может быть, дело еще и в том, что у Джастины сомнения на мой счет, — так бывает, если отец нашел себе новую пару. По-моему, хорошо, что у нее хватило мужества высказаться открыто, чтобы мы до свадьбы во всем разобрались. — Она снова погладила меня по спине. — На самом деле мы с тобой похожи, зайка.

— Она должна перед тобой хотя бы извиниться, — потребовал отец.

— Извинений я не жду.

— Все равно надо. Джастина?

Оба смотрели на меня выжидательно.

— Я… я ошиблась, — выдавила я. — Простите меня.

Миссис Прайс махнула рукой:

— Скоро мы уплывем в закат. Считай, что я забыла.

После завтрака стало ясно, что она остается у нас на весь день: она уселась в гостиной, поджав под себя ноги, стала изучать раздел “Недвижимость” в газете и предложила отцу выйти после обеда в сад. Смотрю, а она проводит рукой по спинке сине-белого дивана, мнет пальцами старомодный рисунок — девушку на качелях, — оставляет вмятины на обивке. Поймав мой взгляд, она сказала:

— Обивка поизносилась, правда? Стоит освежить. Поможешь выбрать новую?

Я закрылась в комнате с книгой, но все равно слышно было, как она что-то спрашивает. И как отец отвечает. Поддакивает. Через неделю они поженятся.

Осталась она у нас и в воскресенье, и в понедельник пришла сразу после школы — возвращаюсь домой, а она тут как тут. Можно подумать, она уже к нам переехала.

— Схожу к Доми, — сказала я ей.

— А ужин? — спросила она. — Я вас хотела сводить в “Макдональдс”.

— Перекушу у Фостеров.

— А как же картошка фри? А горячий яблочный пирог?

— Обойдусь.

— Ну хотя бы панамку надень, — напутствовала она. — Очень уж солнце печет.

Убрав ноги с педалей, я покатила вниз по склону, усыпанному опавшими цветами похутукавы. Велосипед набирал скорость, а стоило бы притормозить, дорога была извилистая, и отец всегда предупреждал: осторожней, ведь не видно, что за поворотом. Мне было все равно, лишь бы скорей умчаться подальше от миссис Прайс. В просветах между домами и деревьями ярко синело море.

Когда я затормозила возле подъездной дорожки Фостеров, они всей семьей садились в свой микроавтобус.

— Джастина! — обрадовалась миссис Фостер. — Вот так приятный сюрприз!

Я заметила, что у всех у них, даже у мальчиков, на груди блестят значки — золотые ножки.

— Ты с нами? — спросила миссис Фостер. — Как здорово!

— Не хочешь — не надо, — пробормотал Доми, но его сестры уже подвинулись, освобождая мне место сзади. Сара переложила с сиденья себе на колени стопку плакатов, на верхнем было написано краской: “Жизнь побеждает смерть”. Питер в шлеме сидел на коленях у Мэри, теребя ремешок под подбородком.

— Туго? — спросила Мэри. Питер кивнул, и она ослабила ремешок.

— Значит, ведьмы тебя не съели? — спросила я, и Питер нахмурился. — Они же тебя в котел хотели бросить. С петрушкой и луком.

— Нет никаких ведьм, — буркнул Питер.

Клэр стала рисовать пальцем у него на спине.

— Домик! — сказал Питер.

— Нет. — Клэр нарисовала еще раз то же самое.

— Лодка!

— Нет.

— Грузовик?

— Даже не близко. Сдаешься?

— Правда ведь, повезло нам с погодой? — улыбнулась миссис Фостер, глядя из окна в безоблачное небо. — Пока-пока! — крикнула она мужу, который садился на велосипед с одним из младших Фостеров за спиной. Наверняка ему пришлось отпроситься с работы, чтобы с нами поехать.

Обогнув залив, мы свернули в тупик позади больницы и остановились возле старого, грубо оштукатуренного дома. У входа стояли человек десять, которые поздоровались с нами, тоже заметив, как повезло нам с погодой. Они, как и мы, были с плакатами: “Сегодня здесь никто не умрет”, “Пусть семьи планирует Бог”, “Я не ваш выбор, я человек”. Женщины гладили живот миссис Фостер и говорили, что она вся светится.

— Какой хочешь — “Иисус за жизнь” или “Мы пришли спасать детей”? — спросила Сара, и я поняла, что обращается она ко мне.

— Ну-у… “Мы пришли спасать детей”?

— Это мой, теперь моя очередь! — вмешалась Мэри.

— Ты его в прошлый раз несла, — ответила Сара.

— Нет, не я, а ты! Так что моя очередь!

— Вообще-то Джастина его выбрала, а она наша гостья.

— Тоже мне гостья — просто мимо проходила. И здесь не наш дом.

— Но она пришла к нам домой, и мама ее позвала с нами. Значит, гостья. Вот, выкуси!

— Сама выкуси! — Мэри стала вырывать у нее плакат, но Сара не отдавала.

— Порвешь! — кричала Сара. — Мама! Мама! Она рвет “Мы пришли спасать детей”!

— Порвется — ты будешь отвечать!

— Хватит! — прикрикнула миссис Фостер. — Вы девочки, а не звери дикие.

— Она первая начала, — прошипела Мэри.

— Это не я, не я! — Сара повернулась ко мне: — Кто первый начал?

— Э-э… — замялась я. — Я не видела.

— А какая разница? — вмешался Доми.

— Заткнись, Домище-гондонище, — огрызнулась Мэри.

— Мне все равно, какой нести, — сказала я.

— Вот видишь, видишь? — встрепенулась Мэри.

— Понесешь вот этот. — Сара протянула мне “Мы пришли спасать детей”.

— Ладно, — согласилась я. Мэри уставилась на меня исподлобья.

Доми достался плакат “Жизнь побеждает смерть”. В уголке смутно темнели следы ботинок — как видно, и за этот тоже дрались.

Тут выбрался из машины отец Линч, и женщины запорхали вокруг него. Одна предложила ему сдобную булочку, другая достала листик из его каштановой шевелюры и, показав ему, засмеялась. Третья поблагодарила за то, что устроил погожий денек, а отец Линч ответил: месяц назад заказал, заранее. Он тоже нес плакат с фотографией младенца в утробе, плавающего в пузыре, — глаза закрыты, ручки-ножки сложены крест-накрест. И надпись: “Я верю в науку. Этот ребенок есть”. На последнее слово места еле хватило, и на первый взгляд казалось, будто там написано: “Этот ребенок ест”.

— Свежая кровь! — обрадовался отец Линч, увидев меня. — Замечательно, замечательно. — Он на ходу положил мне руку на голову, будто в знак благословения.

А тут и мистер Фостер подоспел на велосипеде. Братишка Доми у него за спиной орал как резаный, и миссис Фостер сунула ему в рот булочку.

— Вот мы и в сборе! — сказала она. — Отлично! Все готово!

— Что мы будем делать? — спросила я шепотом у Доми. — Где дети, которых надо спасать?

— Еще не родились, — объяснил Доми. — Это абортарий.

— Что-что?

— Абортарий — знаешь, что это такое?

Я покачала головой.

— Прости. — Он прикрыл на миг глаза. — Не стоило тебе с нами ехать. Просто… делай то же, что и все. Извини.

Подкатила еще машина — женщина, а с ней девушка на вид чуть старше меня. Наверное, мать и дочь.

— Все по местам! — крикнул мистер Фостер.

Мы взялись за руки, как будто сейчас зайдет сестра Маргарита и поведет нас на народные танцы. Две женщины, расталкивая всех, протиснулись к отцу Линчу, встали с ним рядом. Сара, стоявшая слева от меня, крепко сжала мне руку.

Открылась входная дверь. Вышла медсестра, сказала устало:

— Здравствуйте, старые знакомые.

— Прекрасный денек для убийства, — отозвалась миссис Фостер.

О чем это она? Я посмотрела на Доми, но он отковыривал пятнышко краски с обратной стороны плаката и избегал моего взгляда.

— И вы вот этими руками купаете дочку? — спросил у медсестры один из мужчин. — Малышку Дженнифер?

— Меня этим не возьмешь, Фергал, — ответила она. — Отойдите, пожалуйста…

— Аборты — смерть, аборты — смерть! — начал скандировать Фергал, а остальные подхватили, размахивая плакатами в такт. Справа от меня Доми, уставившись в землю, повторял слова, и я присоединилась. “Аборты — смерть, аборты — смерть!” И пусть я не понимала в полной мере смысла, слова эти дышали силой. Воздух вибрировал от наших голосов — двадцать с лишним против одного. Мы пришли спасать детей.

Я взглянула на младенца у отца Линча на плакате. Он что, и вправду настоящий? Но как его сфотографировали?

Мать и дочь вышли из машины.

— Ты вольна отказаться, милая, — крикнул кто-то из наших. — Тебя заставляют?

— Ты не одна! У тебя есть выбор! — подхватил кто-то другой.

— Мы любим тебя и твоего малыша!

— Ты уже мама!

Мать и дочь, пряча глаза, заспешили ко входу, но живая цепь — цепь из людей — преградила им путь.

— Ты достойна любви! Мы тебя ценим!

— Пропустите, — взмолилась девушка. — Пожалуйста.

— У нас прием назначен, — сказала ее мать.

Стоявшая позади нас медсестра пригрозила:

— Знаете что, сейчас снова полицию вызовем.

— Полицию? — шепнула я Доми.

Он вспыхнул.

— До этого только один раз вызывали.

— Можем тебе объяснить, милая, что к чему, — обратилась к девушке миссис Фостер. — Чтобы ты была в курсе.

— Ты должна хотя бы знать, чем рискуешь, — вставил мистер Фостер. — Ты можешь истечь кровью. При нас женщин отсюда увозили на “скорой”, потому что не могли остановить кровотечение.

— Или у тебя начнется септический шок, — подлил масла в огонь отец Линч. — Хочешь погибнуть вместе с ребенком?

Стоявшая чуть дальше женщина с булочками твердила:

— “Ибо Ты устроил внутренности мои и соткал меня во чреве матери моей. Славлю Тебя, потому что я дивно устроен. Дивны дела Твои, и душа моя вполне сознает это”[22].

Мать девушки оглядела братишек-сестренок Доми.

— Постыдились бы детей в это втравливать, — упрекнула она.

— Во что — в это? — переспросил мистер Фостер. — Что тут ужасного?

— Вы их используете. Разве они в таком возрасте понимают?

— Зато нас хотя бы не убили, — вставила Сара. — Не разорвали на кусочки еще до рождения.

Мэри взяла девушку за руку.

— Говорили тебе, что будет на самом деле? — спросила она. — Залезут к тебе внутрь и разрубят на части твоего малыша. И высосут из тебя по кусочкам.

— Не слушай, Джоанна, — вмешалась мать. — Они просто запугивают.

— Могу фотографии показать, — вызвалась Мэри. — Ручки, ножки. Оторванные головки.

Обводя взглядом толпу, мать девушки остановилась на мне — и стала на меня надвигаться. Сара еще крепче вцепилась в мою руку.

— Ты же не из этих? — спросила меня мать девушки. — Пусти нас.

До сих пор не пойму, чем я внешне отличалась от остальных.

Может быть, она заметила, что на мне нет значка — золотых ножек.

— Пусти нас. — Она попыталась протиснуться между нашими сплетенными руками, налегая всей тяжестью.

— Э-э, — прикрикнула медсестра, — извините, но так нельзя!

— Нет, можно! — Мать девушки толкнула меня.

— Наших бьют! Наших бьют! — закричала Сара.

Но я уже оторвалась от нее, моя ладонь выскользнула из ее руки. Мать и дочь устремились в просвет, и медсестра протолкнула их в дверь.

— Спасибо, — сказала мне девушка на ходу одними губами.

И пусть потом я это скрыла от миссис Фостер, явно во мне разочарованной, но мать девушки на самом деле меня не толкала, я сама отступила.

Все опустили плакаты, разжали руки. Сара и Мэри заплакали. Некоторое время все молчали.

Потом отец Линч сказал:

— Помолимся за них, — и преклонил колени прямо на бетоне, и мы следом, и двое из мальчиков Фостеров тоже заплакали, и даже кое-кто из взрослых. — Помолимся вместе, — велел отец Линч, — за маленькую загубленную жизнь, встанем же рядом с Девой Марией, чье святое имя разит наповал нечестивцев и изгоняет дьявола со всеми его кознями. И попросим заступиться за все души, даже за души нечестивцев, ибо величайшая из всех нужд — это нужда в милосердии Божием.

Под коленом у меня оказался острый камешек, но я не смела его убрать. Так мы и стояли, читая “Отче наш”, “Радуйся, Мария”, “Славословие”, а там — в клинике — медсестра мыла руки, готовила инструменты. И слезы щипали глаза, катились по щекам, и я не сразу поняла, о чем плачу, но тут вспомнила, как в день, когда мы узнали про Эми, мы молились всей школой. Миссис Фостер, поймав мой взгляд, кивнула. Камешек впился в колено.