— Сегодня обойдусь без помощников, спасибо, люди, — объявила после звонка миссис Прайс. Она вновь спешила по делам — забрать туфли, которые делала на заказ, чтобы подходили к платью.

Поставив велосипед позади ее дома, я вошла. В тот день мне не нужно было убирать, но ждать я не могла: надо было отыскать ключ от запертой комнаты, узнать, что там хранится. Одноклассники в открытую обвиняли меня — дескать, это я таскаю у них цветные карандаши и плюшевых мишек, карманные приемники, игральные кости. Рэчел потеряла клубничный блеск для губ, который выиграла на дне рождения Мелиссы; она, прищурившись, глянула на меня и сказала, что сразу поняла, как мне завидно. Да, вторили ей все, завидно. Вдобавок я была лучшей подругой Эми и воровала с ней на пару, но Эми хотя бы доказала, что раскаялась.

Доми на это лишь фыркнул:

— Эми ни в чем не была виновата, ее затравили.

— Он с ними в одной шайке! — закричали все, тыча пальцами, и поднялся галдеж, как на птичьем базаре.

Я вынула из ящика на кухне у миссис Прайс поддон для ножей, но под ним было пусто, одни лишь крошки. Я принялась доставать с полок все книги по очереди, провела рукой вдоль карнизов для штор. Разворачивала полотенца и простыни в комоде и складывала как было, чуть небрежными стопками. Даже искала в саду искусственные камни, пустые внутри — их рекламировали в бесплатных каталогах вместе с декоративными песочными часами и хрустальными зверюшками. Я чувствовала себя воровкой.

В аптечке в ванной я нашла пузырек с таблетками, который миссис Прайс забрала из аптеки на другом конце города, когда мы ездили на примерку. С чужим именем на этикетке. Я сунула пузырек в карман. Шаг в бездну. Сорвался камень.

Четыре часа. В запасе у меня плюс-минус пятнадцать минут, с поправкой на пробки. Слишком уж много мест, где можно спрятать ключ, укромных уголков, неведомых мне. Вернувшись в гостиную, я легла на спину в диванной нише, ощупала кофейный столик снизу — пусто, лишь некрашеная доска. Лежа там, на полу, я вспомнила, как нашла у нас на кофейном столике мамины строки. Пришли на ум слова гимна: О звезда над зыбью, Матерь Бога-Слова… Гимн, разъятый на строчки, по неведомой, бредовой причине перекочевал на обороты наших семейных фотографий.

В прихожей у миссис Прайс фотографий не было, лишь зеркало отражало темный изгиб коридора. Висело оно рядом с ванной, напротив гостевой спальни. И вновь в своем отражении я узнала маму — та же верхняя губа, те же глаза. Истреби в нас злое, ниспошли нам благо. Я сняла зеркало с крючка, развернула — и вот он, ключ, с обратной стороны, на гвоздике в углу. И тут я услышала щелчок — сперва решила, что мне почудилось, что это воображение сыграло со мной шутку, ведь я так мечтала отыскать ключ, крохотный, зазубренный. Но ключ, другой ключ, и вправду поворачивался в замке, в замке парадной двери, и я, повесив зеркало обратно на крючок, юркнула в бельевую, и в ту же секунду миссис Прайс шагнула через порог.

Первым делом она заглянула на кухню и, судя по звяканью банок, по тихому вздоху холодильника, стала разгружать покупки. Я затаила дыхание, когда она проходила мимо бельевой, а услышав, что она задержалась в коридоре, — зажмурила глаза. Тихий шорох — это она поправила покосившееся зеркало? — и закрылась дверь спальни. С протяжным жужжанием расстегнулась молния — должно быть, на чехле свадебного платья. Сейчас она приложит платье к себе, а может быть, даже примерит, посмотрит, сочетаются ли с ним туфли. Осторожно, миллиметр за миллиметром, я повернула ручку двери и выскользнула из бельевой. Зашла за дом, бесшумно выкатила на дорогу велосипед, оседлала и понеслась во весь дух.

Отец в тот вечер готовил курицу с абрикосами — это его миссис Прайс научила. Сев за стол, я принялась чистить зубчики чеснока, а он резал лук, стараясь не плакать.

— Всего полторы недели осталось, — сказала я.

— Не верится, да? — Отец улыбался во весь рот.

— Не особо. Слишком уж все быстро.

Отец отложил нож.

— Но ты ее любишь, правда? Так же сильно, как я. Я сразу понял, когда ты ее в лавку привела.

— Я ее с самого начала полюбила, — призналась я. — Хотелось быть как она.

— Сдается мне, без хитрости тут не обошлось, — сказал отец, и я подняла на него взгляд. — Видно, ты нас не просто так свела. Маленький ты мой купидон. А я тебе спасибо так и не сказал. — Он продолжал резать лук.

— Но кое-какие ее поступки… — начала я, снимая с дольки чеснока сухую оболочку, — не понимаю я их. — Пузырек с морфином в кармане брюк врезался в ляжку.

— Поступки? Какие поступки?

— Скажем, вся эта история с воровством. Она всех нас заставила написать, кто кого подозревает, а потом обвинила Эми. При всех, в классе. Это было несправедливо.

Отец нахмурился.

— Знаю, что она места себе не находила из-за краж. Винила себя, отчасти, — ей было невыносимо, что у нее в классе такое творится. Пожалуй, она с этим разобралась весьма необычным способом…

— Она сказала, что даст Эми возможность исправиться. Что Эми должна попросить прощения. И гладила ее.

— Ну вот видишь? Ей была небезразлична Эми. По-настоящему. Слов нет, как она терзается из-за этого несчастного случая.

— Самоубийства.

— Допустим, самоубийства. Но к чему весь этот разговор, дружок?

— Эми видела, как она унесла из лавки банку чая.

— Ну, милая моя… Понимаю, мои слова тебя расстроят, но Эми была трудная девочка. Конечно, она сказала что-то в этом духе, когда ее уличили.

— Это было до того, как миссис Прайс назвала ее воровкой.

Отец помолчал.

— Видно, чуяла, что все к тому идет.

— А еще она пьет таблетки, — сказала я. — Горстями. — Нащупала в кармане пузырек. Можно было хоть сейчас его достать, показать отцу чужое имя на этикетке. Но как бы это выглядело? Что было бы, узнай он, что я рылась в ее аптечке?

— Для меня это не новость, — ответил отец. — Она повредила спину, когда играла в теннис, много лет назад. И так и не восстановилась.

— Мне она сказала, что таблетки от нервов.

— Одно с другим связано — боли усилились, когда она потеряла мужа и дочь. У всех у нас есть раны, дружок. Но послушай, я знаю, что после смерти Эми…

— Вещи опять стали пропадать, — перебила я. — Значит, Эми тут ни при чем, так?

Отец вздохнул, посмотрел на меня.

— Мы это предвидели, — сказал он, помолчав. — Доктор Котари говорил, что стоит ждать… сопротивления свадьбе. Понимаю, у тебя многое в жизни переменится…

— При чем тут доктор Котари?

— Я с ним говорил недавно. Он интересуется жизнью пациентов.

Я закусила губу.

— Мамину одежду мы будем хранить, — сказала я тихо. — Понимаю, из шкафа ее придется убрать, но выбрасывать мы ее не станем. — Скоро там водворятся вещи миссис Прайс, и обрывки маминых строк будут тускнеть с каждым разом, стоит ей открыть дверцу.

— Конечно! — пообещал отец. — Конечно, доченька. Сам не знаю, что нашло на меня тогда. — Он снова взялся шинковать лук, но рука соскользнула, и он порезал палец. — Фу ты, черт! — Отец отшвырнул нож.

Кровь капала на разделочную доску, сочилась сквозь горку лука.

— Сюда! — Я схватила его за руку, подставила палец под кран. — Не шевелись.

Я велела ему прижать к порезу салфетку, а сама побежала за пластырем. Один пластырь насквозь пропитался кровью, и я наклеила другой, побольше, но и он тоже промок.

— Может, в больницу поедем? — спросила я. — Как думаешь, понадобится зашивать?

Отец мотнул головой:

— Ерунда, сейчас остановится.

— Ты бледный.

— Все в порядке.

В конце концов я наложила ему на палец повязку из автомобильной аптечки, а сверху забинтовала. Лук мы прополоскали, и отец захотел и дальше готовить сам. Когда к ужину пришла миссис Прайс, сквозь повязку снова проступила кровь.

— У нас небольшая авария, — сказал отец, показывая ей палец.

— Боже! Ты цел?

— Пустяки, Джастина обо мне позаботилась.

— Умничка, — похвалила миссис Прайс. — А чем так вкусно пахнет?

— Курицей с абрикосами.

— Ну вы расстарались!

Отец плеснул ей вина, и она села на синий с белым диван.

— Santé[18], — сказала миссис Прайс, подняв бокал, и тут я увидела.

На ее запястье маслянисто блестело старинное золото — георгианский браслет с шифром “ДОРОГАЯ”, что показывал мне отец. А я-то думала, он отложил браслет мне на Рождество.

Миссис Прайс, заметив мой взгляд, сказала:

— Правда, прелесть? Подарок твоего папы. В честь помолвки.

— Красивый, — отозвалась я.

— С секретом, — продолжала миссис Прайс. — Сказать?

— Ладно.

— Взгляни на камни. Демантоид, опал, рубин, опал, гранат, аквамарин, яшма.

— Ну и что?

— Как это читается?

— Читается?

— Первые буквы в названиях камней складываются в слово. — В голосе ее мелькнула тень недовольства.

— Правда?

Миссис Прайс натянуто хохотнула.

— Господи, кто тебя учил?

— Джастина, не строй из себя дурочку, — нахмурился отец.

— Никого я из себя не строю.

— “Дорогая”, — сказала миссис Прайс, повернув браслет на запястье. Крохотные ручки с тонкими обручальными колечками. — “Дорогая”, вот как это читается. Послание любимой от любящего.

— Гм. — Я уткнулась в телепрограмму.

Надо отдать отцу должное, курица с абрикосами удалась на славу.

— Ну и ну! — восхищалась миссис Прайс. — Такая нежная, мясо само от косточек отваливается. — Она вытерла каплю соуса в уголке рта. — Вкуснее, чем у меня. Ученик превзошел учителя.

— Мы же не соревнуемся, — засмеялся отец.

— Еще как соревнуемся! — ответила миссис Прайс, но от поцелуя в щеку не уклонилась.

— Расскажешь про секретный ингредиент? — спросила я у отца.

Миссис Прайс улыбнулась:

— Что за ингредиент?

— Любовь, — отозвался отец.

— Кровь, — сказала я.

Ночью мне не спалось — мешали звуки из отцовской спальни. Приглушенные голоса, смех, звериные рыки и стоны. Ритмичный стук антикварного изголовья о стену, скрип, когда отодвигали кровать. Я с головой забилась под одеяло. Меня преследовала одна-единственная мысль, о ключе за зеркалом. И о том, что спрятано в запертой комнате.

В школе вид у миссис Прайс был измученный, лицо под слоем косметики землистое. Она без конца облизывала губы. На уроке труда она слонялась по классу, делая вид, будто ей интересны наши поделки — оберточная бумага с размытыми ангелочками, отпечатанными трафаретом из картошки, и целлофановые рождественские открытки, похожие на витражи. “Какие чудные цвета, — приговаривала она. — Аккуратней с ножами”, но при этом на нас почти не смотрела. Она молчала, когда Джейсон Дэйли напечатал розовых ангелочков на спине у Грегори и когда Джейсон Моретти спросил Брэндона, слабо ли ему откусить кусок сырой картошки, а услышав отказ, сунул картофелину ему в зубы. Всего неделя оставалась до выпуска, мы изнывали от нетерпения, от безделья — и каждый день что-то пропадало. То пушистая проволока для поделок из рождественского вертепа у Джеки, то складная расческа, которую Катрина хранила в косметичке на молнии, то прокладки, что мама дала Пауле на всякий случай, — но это обсуждали только шепотом. Однажды в знойный полдень, когда я хотела подсесть к девчонкам на ливневые трубы, Паула сказала, что заняла место для другой девочки, а меня здесь не ждут.

В тот день мы ходили в зал на народные танцы с сестрой Маргаритой. Нас повела миссис Прайс — она следила, чтобы мы переходили дорогу правильно, и сказала, что ждет от нас примерного поведения, а если кто будет озорничать, то сестра Маргарита от нее скрывать не станет. Схватив за руку Доми, я встала с ним в конец группы, чтобы нас не было слышно.

— Я нашла ключ, — шепнула я.

Глаза у Доми округлились.

— Что там?

— Не успела посмотреть. Надо дождаться, когда она в следующий раз уйдет.

— Эй, вы, парочка, — окликнула нас миссис Прайс. — Хватит секретничать.

Мы построились рядами в зале и стали ждать, когда начнется музыка, а миссис Прайс ушла. Я видела в окно, как она свернула на стоянку и что-то ищет в машине. Открывает дверцы, заглядывает под коврики, под сиденья, сама не своя. Тут заиграл “Лихой белый сержант”[19], и мы под счет сестры Маргариты, стараясь не сбиться, становились то в ряд, то в круг, шаг вправо, шаг влево. Я кружилась, взявшись за руки с Доми, потом с Карлом. Мы сплетались и расплетались, менялись местами.

Я надеялась, что миссис Прайс после школы уедет по делам, но когда я пришла к ней убирать, “корвет” стоял на подъездной дорожке, а миссис Прайс обшаривала гостиную — заглядывала под диванные подушки, отдергивала занавески, открывала ящики комода, перебирая их смятое содержимое.

— Не видела их? — спросила она строго.

— Что не видела?

— Таблетки мои! Куда-то делись таблетки!

— А в аптечке их нет? Давайте посмотрю.

— Ясное дело, в аптечке их нет! Там я искала в первую очередь!

— Ясно, — ответила я. — Простите.

Миссис Прайс посмотрела на меня, над верхней губой у нее сверкали бисеринки пота; она вздохнула:

— Нет, это ты прости. До свадьбы осталось всего ничего, а мне еще столько нужно успеть — закрутилась я малость.

Я улыбнулась, подхватила корзину с выстиранным бельем:

— Начну пока гладить.

В бельевой я расправила ее блузки и юбки, узкие джинсы. Налила в утюг воды, включила, чуть выждала, проверила пальцем, горячий ли, — мимолетным движением, подсмотренным у мамы. Слышно было, как в коридоре миссис Прайс набирает чей-то номер и ждет ответа. Постукивает чем-то — ручкой? — по пластмассовому столику, на котором стоит телефон. Через минуту она положила трубку, потом снова набрала номер. Тук-тук-тук-тук. Шипел паром утюг, а я водила его кончиком вокруг пуговиц, проглаживала карманы и складки, обжигаясь о свежевыглаженную ткань. В ванне мокло кружевное белье, выглядывая из пены.

— Алло, мистер Бьюкенен? — раздался наконец голос миссис Прайс. — Это Анджела Прайс. Мне срочно нужен рецепт. Нет, прошу, не вешайте трубку!

Должно быть, она унесла в гостиную телефон и прикрыла дверь, оставив лишь щелку для шнура, слов я уже не слышала, лишь вкрадчивые переливы ее голоса — а потом рык. Она набрала еще три-четыре номера, и всякий раз ответ ее не устраивал: повысив голос, она бросала трубку. Вот что-то грохнулось на пол, загудело, как кассовый аппарат. И послышались рыдания.

Поставив утюг на подставку, я побежала в гостиную. Миссис Прайс сидела на полу в диванной нише, уронив голову на руки. Телефон лежал на боку, трубка валялась рядом.

— Миссис Прайс? Э-э… Анджела? Что с вами?

Тушь размазалась по ее щекам, точно следы от прихлопнутых комаров. Она сидела босая и колотила пяткой в обитую ковром стену диванной ниши, упрямо, по-детски.

— Никто мне не поможет, — всхлипывала она. — Где им понять! Все эти люди — я их считала друзьями, а оказалось, в наше время доверять никому нельзя. Пользуются мной, и все. Им лишь бы выжать из меня побольше. Им все равно.

Говорила она отрывисто, зло, будто сплевывая слова. Она подняла на меня взгляд.

— Если ты даешь кому-то слово, Джастина, что это для тебя значит?

— Ну… — начала я. — Дал слово — держи. Обещания нарушать нельзя.

— Верно. — В ее голосе звенело торжество, как будто я правильно ответила на вопрос в классе, усвоила ее урок. — Особенно когда деньги уплачены, — добавила она. — И деньги немалые. Ободрали меня как липку, эти аптекари. — Она вытерла глаза. — Спорим, если я к ним заявлюсь и устрою скандал, совсем не то запоют.

Я поставила телефон обратно на столик в коридоре.

— Разве что ты меня снова выручишь? — сказала она.

— Я?

— Вдруг у вас таблетки с прежних времен еще остались? Ненужные?

— Нет, — ответила я. — Кончились, извините.

— Ясно. — Миссис Прайс кивнула. — Ясно. Вот что, мне так плохо. А всего-то нужно несколько дней продержаться. Может, вы положили куда-то и забыли?

— Извините, — повторила я.

С долгим, прерывистым вздохом она стала ковырять заусенец, разбередив старую ранку.

— Вам бы лучше зайти, — посоветовала я, — поговорить с мистером Бьюкененом.

— И что бы я сказала?

— Ну, скажите, что слово надо держать.

У миссис Прайс вырвался смешок.

— Как будто у него совесть есть!

— Ну так устройте скандал. Он не сможет вас выгнать, если увидит, как вам плохо.

— Ублюдок, хапуга, — фыркнула миссис Прайс. — Жулик прожженный.

— Так разберитесь с ним. Поезжайте к нему.

Миссис Прайс остановила на мне взгляд.

— Ты права, — заключила она. — По-хорошему, за ним должок. Ты права.

Миссис Прайс поднялась, одернула юбку, надела сандалии с золотыми ремешками и ушла в ванную освежить макияж. Из ванной она выпорхнула почти прежней — блестящей, холеной. Почти.

Я продолжала гладить, а миссис Прайс выехала на своем “корвете” со двора и повернула в сторону магазинов. Меня мучило предчувствие, что она вернется — забыла кошелек, или солнечные очки, или просто забеспокоилась обо мне. Выждав минуту-другую, я выключила утюг и, бросив недоглаженную блузку с мятым рукавом, вышла в коридор. Из зеркала напротив гостевой спальни на меня глянуло мое отражение. Мамины глаза. Чего же я жду? Я нащупала за рамой зеркала ключ, сняла с гвоздя. Он был увесистый, холодный, медные зубцы царапали ладонь. Я вставила ключ в замок.

В комнате стоял затхлый дух, и из-за того, что занавески были задернуты, я мало что могла разглядеть. Споткнулась обо что-то — о картонную коробку, и она с грохотом отлетела. Я включила свет.

Комната была забита хламом — коробки, стопки, грозившие рухнуть. За ними не видно было ни ковра, ни покрывала на узкой кровати, ни верха комода. Я сразу узнала Рональда Макдональда, который пропал у Рэчел, — среди хлама сверкнула его клоунская улыбка, к нему жались младенцы с капустной грядки, плюшевые медведи, куклы Барби. На дверце платяного шкафа висел раскрытый зонтик Ванессы, а в него было сложено спортивное снаряжение. На стойки кровати были намотаны шерстяные шарфы, я узнала полосатый, который связала Линн. В коробке с камешками, кусками пемзы, раковинами и обкатанными морем стекляшками блеснуло морское ушко Джейсона Моретти. Шторы я тоже узнала — из плотной бежевой ткани с оранжевыми и коричневыми нитями, те самые, что пропали из задней комнаты в церкви. На одной из полок над кроватью, среди легиона фигурок, стоял смурфик-лунатик Паулы, протянув руки, точно готовый броситься вниз. Там были все они, наши пропавшие вещи, — в гостевой спальне у миссис Прайс, будто в каком-то безумном музее. Брелок с коалой в куче других брелоков; губная гармошка в картонной коробке с другими губными гармошками, блок-флейтами и свистками; башня из кубиков Рубика; пирамида из машинок. Ластики, ручки, карандаши, фломастеры, пять пузырьков штрих-корректора с сухими задубелыми кисточками. С десяток коробочек изюма, выстроенных в ряд, словно книги. Груды железных и пластмассовых фишек, поблескивавших при свете лампы; судки из-под мороженого, переполненные стеклянными шариками. Целые семьи Заботливых мишек с вышивками на пузиках — у кого радуга, у кого трилистник, у кого падучая звезда. Выводки тамагочи, давно оставивших надежду, что их покормят[20]. А под блестящим потолком, подвешенный на зубных нитях, парил целый рой ватных шмелей и бабочек с чернильными точками вместо глаз.

Значит, все правда. Миссис Прайс воровка. Мелькнула мысль: я ее потеряла. Точно так же, как маму, как Эми, — и в самом деле, она для меня все равно что умерла. Шаг с обрыва, камень, сорвавшийся в пропасть. Хотелось, чтобы все стало как раньше. Хотелось быть для нее особенной, избранной, той, кому предназначена самая лучезарная ее улыбка. Быть ее птенчиком. Но разве я не чуяла уже давно: что-то не так? Разве не подозревала — с тех пор как нашла у нее в сумочке ручку? С тех пор как она заставила Карла взять скальпель и отрезать Сьюзен лапку? Эми мне говорила: она украла жасминовый чай. Эми своими глазами видела. А я даже ту самую банку в кладовке нашла. Да, я все знала.

Я протянула руку, тронула рой пчел и бабочек, и они затрепетали марлевыми крылышками. И у меня на глазах потолок стал безоблачным небом, и казалось, что я здесь уже была, в этой захламленной комнате, и все здесь мое — все, чем я владела когда-то и потеряла, и вот стою посреди своих же воспоминаний: о звуках губных гармошек, о том, как можно попробовать каждую ноту на вкус, и о радужных раковинах, что отражают изменчивое небо и хранят шум волн, и об игральных кубиках, что со стуком катятся в стороны, и о кубиках Рубика — вертишь их, крутишь и наконец собираешь как надо, — и о крохотных крылышках, что щекочут лицо и шею. И вот моя рука, перед глазами, на фоне неба — шрам на одном пальце, родинка на другом: это все мое, мое. Моя рука — пальцы как стая белых птиц, как вывернутые ноги сломанных Барби, ладонь как семенящий краб.

Я дома, — писала мама. Решка, орел, решка. Есть хочешь? Не забуду ли, кто я?

Голова пустая, руки трогают пустоту. Птицы и пчелы кружат у висков, возле рта, просятся в меня. Жженый сахар на языке, пристает к зубам, залепляет рот. Надо выбраться отсюда. Оставить здесь все как есть, словно меня тут и не было, запутать следы, как сыщик. Запереть дверь, а ключ повесить обратно, за зеркало. Надо отсюда выбраться, выбраться.

Но приступ меня уже настиг, его не остановишь. Краденые шторы дыбились парусами, и пол уходил из-под ног, и все мы плыли куда-то — я, плюшевые медведи, и куклы, и клоун, и смурфик-лунатик. Ключ врезался в ладонь.