За окном только начинало светать. По железной крыше барабанил дождь, зарыться бы поглубже под одеяло и не вылезать из постели, но пора было собираться в школу, вдобавок хотелось в уборную. Я встала и поплелась в ванную, не успев продрать глаза. По коридору я пробиралась, держась за стену, чтобы не споткнуться.

Когда я открыла дверь, в лицо бросился пар — первое, что я увидела заспанными глазами. Завеса рассеялась, и я разглядела, что у зеркала кто-то стоит и медленно-медленно поворачивается, оглядывается через плечо. Кто-то в атласном халате, светло-голубом, расшитом бабочками. В мамином халате. И поворачивается, поворачивается ко мне, а я еще в полудреме, и вокруг клубится пар… Ну конечно, мама, стоит в привычной позе у зеркала и вот-вот повернется и скажет: подожди, подожди еще чуть-чуть. А в зеркале — ее размытое отражение.

— Доброе утро, — сказала я, а она все поворачивалась и, когда наконец повернулась, назвала меня по имени:

— Джастина! Джастина, птенчик, прости меня, пожалуйста.

Миссис Прайс. Не мама, а миссис Прайс в мамином халате. Пол под ногами накренился.

— Заходи, дорогая, свободно. — И она прошла мимо меня в коридор, а с мокрых волос стекала по плечам, по спине вода, на голубом атласе темнели влажные пятна. От нее пахло моим мылом. Пояс у нее развязался, халат распахнулся, в вырезе мелькнула грудь.

И миссис Прайс исчезла в родительской спальне.

Я застыла, глядя в пустой коридор. Из спальни донесся голос отца, глухой, сонный, и звонкий голос миссис Прайс. Сдавленный смешок.

Я спустила пижамные штаны, села на унитаз — и на изнанке штанов, вдоль шва, увидела пятно крови. Кровь на белом фаянсе унитаза, кровь на туалетной бумаге. Наверное, ночью началось — пока я спала, что-то со мной происходило. Я не знала, что делать, и с мамой не посоветуешься. Включила воду, скинула пижаму и встала под душ. Сделала погорячее, потом еще горячее — хотелось раствориться в облаке пара. Мой шампунь стоял не на бортике, как обычно, а на полу в душевой кабинке, мыло еще не высохло. Я смотрела, как по ноге стекает кровь, темная, будто смородиновый сироп.

Когда я пришла завтракать, оба ждали меня на кухне. Отец варил овсянку, а миссис Прайс, уже в своей одежде, мазала маслом кусочек поджаренного хлеба.

— Наконец-то, — выдохнул отец, как будто я вернулась издалека или он потерял меня и нашел.

— У меня начались месячные, — сказала я, и лицо его застыло.

— Что? — переспросил он.

— Ах ты моя хорошая! — Миссис Прайс приобняла меня за плечи. — Отличная новость, правда, Нил?

— Да. — Лицо у отца оставалось неподвижным. Овсянка убегала. — Что нам теперь делать?

— Давайте я обо всем позабочусь. — Миссис Прайс сжала мое плечо. — Вы знаете, когда это случилось со мной, никто не объяснил мне, что к чему. Я думала, что умираю.

— Все в порядке, — сказала я. — В ванной нашлось кое-что из маминых запасов.

— Понятно, — отозвалась миссис Прайс. — Понятно. Но если нужна будет помощь…

— Что вы у нас делаете? — спросила я.

Миссис Прайс с отцом испуганно переглянулись. Да, ответили они хором, ясное дело, немного неожиданно. Так уж вышло, просто засиделись допоздна и решили, что безопаснее ей остаться на ночь, чем отцу после пары бокалов подвозить ее до дома. А еще — они обменялись взглядами — у них тоже замечательная новость. Миссис Прайс кивнула отцу — мол, скажи ей сам.

— Ну… — Отец снял с плиты овсянку, чтоб не пригорела. — Мы решили пожениться.

— Пожениться? — переспросила я.

— Да, — кивнул отец.

— Но всего четыре месяца прошло.

— Понимаю, родная, со стороны кажется, что мы торопимся…

— Когда?

— Думали в декабре, когда потеплеет. Как только каникулы начнутся.

— Всего два месяца осталось.

— Свадьба будет скромная. А потом все вместе отпразднуем Рождество, и мы поедем в свадебное путешествие, а ты поживешь в это время у Найтов. Надеемся, ты одобришь.

— Куда вы собираетесь?

— Недалеко. Может, на озеро Таупо. Заодно с дядей Филипом увидишься — он приедет, будет шафером на свадьбе.

— Будешь подружкой невесты? — спросила миссис Прайс. — Пожалуйста, не отказывайся.

— Да, — ответила я.

И разве не об этом я мечтала? Я же представляла платье подружки невесты и себя в нем.

Разумеется, пошли слухи. Многие их видели вместе, а отец даже снова стал ходить по субботам в церковь, и мы там сидели втроем, как настоящая семья.

— Могу представить, как ты рада за папу — он так счастлив, — сказала миссис Найт однажды в выходной, когда я гостила у Мелиссы с ночевкой. — И ведь совсем недавно твоя бедная мама… что ж. Верю, все к лучшему.

— Везет же тебе, поросенку этакому! — сказала Мелисса. — Ты на диете?

— Нет.

Мелисса ущипнула меня за талию.

— Придется тебе сесть на диету.

— Зачем?

— Придется, и все. Она уж точно на диете. На одних молочных коктейлях. Или ей выгодно, чтобы ты была несколько полновата?

— Для чего?

Мелисса закатила глаза:

— Чтобы оттенять ее красоту! Ничего-то ты не понимаешь!

— А что, я и вправду растолстела? — У новых таблеток имелся неприятный побочный эффект — прибавка в весе.

Мелисса, отступив на шаг, оглядела меня сверху вниз.

— Сейчас ты на верхней границе нормы. Надо за собой следить.

— Мы вроде бы говорили о миссис Прайс, — сказала я. — Она меня называет “птенчик мой”. Хочет, чтобы я была красивая.

— Счастливая ты, поросенок этакий! — Мелисса ущипнула себя за талию. — Где вы будете жить после свадьбы?

— У нас дома. — Я нахмурилась. — Где жили, там и будем жить.

Мелисса махнула рукой, словно с ходу отметая эту мысль.

— Ну конечно, нет. Зато, может, будет у тебя спальня в мансарде, с австрийскими шторами! И своя ванная!

— Папа, — спросила я, — где мы будем жить после свадьбы?

— Здесь, — ответил отец. — Первое время точно.

— Что значит “первое время”?

— Просто славно было бы начать новую жизнь на новом месте. И здесь нам, пожалуй, будет тесновато.

— Нам втроем с мамой здесь места хватало.

— Гм. Но Анджела наверняка захочет перебраться куда-нибудь.

Больно было думать, что придется оставить стены, хранившие мамин почерк — все ее незримые послания, — но на другой день, когда я хотела взглянуть на них, пока не вернулся из лавки отец, я их не нашла. Сохранились лишь те, что в самых темных уголках: в ящиках, которые редко открывали, за одеждой в мамином шкафу, на оборотах фотографий в коридоре.

Разреши от скверны,

Сбереги от ада,

Даруй светлость сердца,

Даруй радость в Боге.

Образцы тканей для платья подружки невесты я взяла с собой в школу, чтобы узнать мнение подруг — новых моих подруг. Девочки обступили меня, стали прикладывать к себе лоскуты шифона, воображая себя в новых платьях — бледно-розовых, пепельно-розовых, бордовых.

— У меня будет венок, — похвасталась я. — И настоящий маникюр, и тонкие колготки, и туфли на высоком каблуке.

— Это же не твоя свадьба, — встряла Рэчел.

Никто не обратил на нее внимания.

— Хорошо бы тебе определить свой цветотип, — посоветовала Натали. — Моя мама определила свой — и ни разу не пожалела. Ты, наверное, осень или весна — да?

— Я… не знаю.

— Уж точно не зима и не лето. Скорее всего, осень. Тебе идут коричневый и тыквенный? А горчичный?

— Горчичный?

— У тебя кожа фарфоровая или цвета слоновой кости? — спросила Натали.

— Не знаю, — повторила я. — А в чем разница?

Натали прищелкнула языком.

— Все дело в подтоне. — Она стала по очереди прикладывать к моему лицу лоскуты шифона. — Бордовый не пойдет. Видите, как он утяжеляет черты лица?

Девчонки закивали, глядя на меня оценивающе. Теперь все они носили значки с золотыми ножками, словно члены какого-нибудь клуба для избранных.

— А теперь пепельно-розовый. Она вся светится изнутри, оживает! Нам нужно уменьшить подбородок и убрать темные круги под глазами. — Натали схватила меня за руку и уставилась на мою ладонь. — Вот смотрите, одно дело золотистый оттенок кожи, другое нездоровая желтизна.

— Может, они ребенка заведут, — предположила Паула. — Как думаешь?

Мне это в голову не приходило. Потому отец и говорил, что нам будет тесновато?

— А может, она уже ждет ребеночка, — прошептала Катрина. — Если ждешь ребенка, срочно надо замуж.

Мы все засмеялись, сами не зная почему.

Позже, на уроке, я присмотрелась к животу миссис Прайс. Плоский, как был.

И спустя совсем немного, однажды в воскресенье ближе к полудню, у меня снова случился приступ. Я захотела прогуляться, рассказывал потом отец, и пошла к прибрежным скалам — но я ничего не помнила. Не помнила, как вышла из дома, как шагала по каменистой тропе над морем, под порывами ветра, вдыхая соленый воздух. Далеко ли я зашла? Видел ли кто-нибудь меня? И если видели, то пытались помочь? Я не помнила, встретилась ли мне там Эми, был ли у нас разговор, ссора. Должно быть, как только очнулась, я побрела домой. Смутно помню, что чуть не рухнула на пороге и меня подхватил отец, отнес в постель и велел отдохнуть, — а потом, ближе к вечеру, позвонил мистер Фан.

— Нет, она не у нас, — услышала я голос отца. — Мы ее не видели уже несколько недель… Далеко она точно не ушла… Да… Перезвоню, конечно.

— Кто это? — спросила я. Голова еще гудела, руки-ноги были тяжелые, будто напитались водой, язык распух.

— Папа Эми. Она пошла гулять с собакой и до сих пор не вернулась. Ты ее там не видела?

Я захлопала глазами.

— Нет, не видела.

Утром Эми в школу не пришла. Когда мы друг за другом заходили в класс, миссис Прайс стояла за дверью в коридоре и шепталась с мистером Чизхолмом. Мы расселись по местам, зашел и он, все мы встали и начали:

— Доброе утро, мистер Чизхолм, да хранит вас…

Мистер Чизхолм знаком велел нам сесть. Миссис Прайс стояла у него за спиной, ломая руки, а лицо было у нее белее молока. Повисла тишина.

— Ребята, — начал мистер Чизхолм, — я к вам с ужасной новостью, и ничем ее не смягчить — с Эми произошел несчастный случай, она упала со страшной высоты и разбилась насмерть.

Все ахнули. Сидевшая рядом со мной Мелисса зажала рот ладонью. Я взглянула на Деву Марию в рамке за спиной у миссис Прайс, с пылающим сердцем, и внутри закололо, обожгло, в ушах зашумело. Голова кружилась, кружилась — сейчас упаду… Мелькнула мысль: буду приносить Эми домашние задания. Но нет, нет — это невозможно. Несчастный случай… разбилась насмерть…

Миссис Прайс сдавленно всхлипнула, и мистер Чизхолм положил руку ей на плечо.

Если взрослые плачут — значит, правда.

Значит, Эми умерла.

— Откуда она упала? — спросил Карл.

Мелисса пронзила его сердитым взглядом, но мистер Чизхолм кивнул: конечно, вам важно знать, как это случилось, она ваша подруга, и вам важно знать.

— Как я понял, она гуляла с собакой возле прибрежных скал, — сказал он. — И, должно быть, подошла слишком близко к обрыву.

Я машинально покачала головой.

— Нет, — услышала я собственный голос. — Она знала — мы обе знали, — что к обрыву подходить нельзя.

Мистер Чизхолм развел руками:

— Может быть, ветер подул… или поскользнулась…

Я вспомнила, как отнесло в сторону теннисный мячик Бонни, как она бросилась за ним под крики чаек. Как мы с Эми смотрели вниз с обрыва, следя за сорвавшимся камнем.

— Знаю, для всех это ужасное потрясение, — продолжал мистер Чизхолм. — В это тяжелое время наш долг — поддержать друг друга. В церкви нас ждет отец Линч, и там мы помолимся за Эми.

Молиться — а что нам еще оставалось? Мы встали на колени — всем классом, всей школой — и, склонив головы, закрыв глаза, шептали слова молитвы. Вскоре слова утратили смысл, и в общем хоре из двух сотен голосов мне почудился шепот Эми, как тогда, перед исповедью: Я по тебе скучаю. Скучаю. Я написала твое имя. Я открыла глаза, огляделась. Рядом стоял Доми, к рукаву его свитера прицепилась колючка. Передо мной сестра Бронислава, тщедушная, согбенная, читала “Отче наш”, перебирая четки, а миссис Прайс подперла сцепленными руками подбородок.

Стану ли я называть ее Анджелой после свадьбы?

Что случилось с Бонни?

Как у монахинь не падают с головы покрывала?

Раз Эми умерла, значит, некому разоблачить миссис Прайс?

Просто ужас. Я ужасный человек, если задаю такие вопросы, когда Эми лежит мертвая… где? Где лежит? В похоронном зале, куда забрали и маму, с витражами в светском духе и шелковыми гладиолусами в вазах?

И следом подумалось: если бы я была рядом, она бы не упала.

Или мы обе упали бы.

— Думаю, стоит сообщить полиции, что ты была там, — сказал в тот день отец. — Они, наверное, спросят, помнишь ли ты хоть что-нибудь.

— Но я ничего не помню. Ничего.

— Совсем ничего? — переспросил отец. — Когда ты пришла домой, то сказала, что у тебя там случился приступ.

— Не помню, — повторила я. И заплакала.

— Не плачь, родная, — постарался утешить меня отец. — Успокойся. В приступах ты не виновата.

Тогда была ночь Гая Фокса[14]. Я смотрела, как расцветают в темном небе фейерверки соседей, а наши фейерверки лежали нетронутые в пакете из фольги. Когда я открыла окно, оттуда пахнуло порохом.

— Бедные, бедные родители, — сокрушался отец. — Даже представить не могу, как это — похоронить ребенка. — Он умолк, взглянул на миссис Прайс: — Ох, Анджела, прости ради бога.

— Ничего, — отозвалась миссис Прайс. — Ничего.

Я пыталась хоть что-то выведать о ее погибших муже и дочери, но впустую, всем были известны только голые факты: погибли в аварии в Окленде. Я спросила отца, заглядывал ли он в запертую комнату, где хранятся их вещи, а отец велел оставить ее в покое: есть очень болезненные темы, пусть каждый по-своему залечивает раны.

Миссис Прайс красила мне ногти пепельно-розовым лаком — решили попробовать заранее, чтобы в день свадьбы не было сюрпризов. То и дело она промахивалась мимо ногтя и тут же стирала лак пальцем.

— Получается у меня не ахти, да? — сказала она. — Не волнуйся, мастер сделает гораздо лучше.

Но я все равно не могла налюбоваться на свои руки, такими они мне казались красивыми.

— Ты как, в состоянии ехать на примерку, птенчик мой? — спросила миссис Прайс. Она понимает, что время самое неудачное, но до свадьбы меньше месяца, а портниха перенести отказывается. Может быть, это помогло бы мне развеяться.

В тот же день миссис Прайс повезла меня на примерку и смотрела, как я натягиваю через голову пепельно-розовое шифоновое платье. Шифон был такой легкий, прохладный, словно соткан из воды, и я крутилась-вертелась и не думала о том, долго ли падать с обрыва, и задеваешь ли что-нибудь на лету, и чувствуешь ли удар о землю. Свадебное платье миссис Прайс, уже готовое, висело в хлопчатобумажном чехле. Мне его не показали.

— Ужас-то какой, девочка сорвалась с обрыва, — ахала портниха, помечая мне мелом подол. — Который год твержу, что надо у того обрыва ограду поставить.

— Девочка наша, — отозвалась миссис Прайс. — Из школы Святого Михаила. Училась у меня, а Джастина с ней дружила.

— Быть не может! — воскликнула портниха. — Какой, должно быть, для вас тяжелый удар. Ох, не стоило мне об этом речь заводить!

— Мы держимся как можем.

— Конечно, конечно. — Сделав на подоле еще штрих-другой голубым мелком, портниха спросила: — Очень ей было больно? Неизвестно?

— Поговорим лучше о чем-нибудь другом, — вежливо попросила миссис Прайс.

Уже потом, в машине, она извинилась передо мной за портниху. Никогда прежде я не видела ее такой обозленной.

— Люди просто идиоты, — возмущалась она. — Идиоты, суют нос не в свое дело.

Я вспомнила всеобщее любопытство вокруг маминой болезни. Полузнакомые люди задавали личные вопросы о ее недуге: есть ли метастазы? а волосы снова отрастут? сколько ей осталось жить? И потом, после смерти: сильно она мучилась? узнавала нас под конец?

— Остановимся на минутку, — предупредила миссис Прайс.

Мы были далеко от дома, в незнакомом районе. Миссис Прайс припарковалась возле ряда магазинов, забежала в аптеку и вскоре вернулась с бумажным пакетом. Слышно было, как там перекатываются в пузырьке таблетки.

— От нервов, — пояснила она, хоть я и не спрашивала. — Весь этот ужас с Эми… сразу воспоминания нахлынули. Знаю, тебе тоже тяжело, дорогая моя.

В субботу во время завтрака зазвонил телефон. Трубку взял отец, и я невольно подумала: это Эми, зовет погулять с Бонни. Я ждала, что сейчас он возьмется за свое: кто вы такая, что вам нужно от моей дочери? Но тут же поняла: это не Эми, Эми не позвонит уже никогда.

— Доминик Фостер. — Отец протянул мне трубку.

Я сделала ему знак выйти из кухни, и он изумленно поднял брови.

— Ухажер? — спросил он одними губами.

— Уйди! — ответила я, тоже беззвучно.

Далеко он уйти не мог — вернулся в кухню, едва я повесила трубку.

— Ну? — спросил он.

— Можно мне сегодня после обеда к Фостерам?

— Это те, у которых двадцать человек детей?

— Папа!

Отец развел руками: прости, прости.

— Рад, что у тебя новый друг. Честное слово.

Миссис Фостер при встрече обняла меня и сказала: конечно, нам тяжело это понять, но у Бога были свои причины забрать Эми.

— Ты выдержишь, — продолжала она. — Бог не посылает нам испытаний свыше наших сил. — От нее пахло домашней выпечкой, руки были мокрые, а в волосах застряла сырная крошка.

Доми сидел на застекленной веранде — в закутке, отгороженном от спальни, которую он делил с двумя братьями. Когда-то здесь было крыльцо, и с тех времен сохранилась деревянная обшивка, выкрашенная мятно-зеленой, мучнистой на ощупь краской. Под большим окном притулился письменный стол, а в углу диван, заваленный старыми подушками — из тех, что мнутся, когда на них посидишь. На столе Доми разложил свою коллекцию монет, рядом лежал пустой альбом с прозрачными кармашками.

— Как мне их объединить — по странам? — спросил он. — По размеру? По стоимости? По дате?

— По стоимости? — предложила я.

— Но по какой — по номинальной, или по стоимости металла, или по нумизматической ценности?

Я задумалась. Было совершенно непонятно, о чем он говорит. Я подсела к нему, взяла в руки лупу.

— Как ты думаешь… — начала я, — как думаешь, сможем мы на нее посмотреть на похоронах?

— Может быть, — ответил Доми. — Иногда ведь крышку поднимают?

— На бабушкиных похоронах поднимали.

То были первые в моей жизни похороны. Отец поцеловал бабушку в припудренный лоб, а я отошла в сторону. В гробу лежала она — и не она, просто копия, вырезанная из мыла.

— А на похоронах твоей мамы?

Я помотала головой.

— Она хотела, чтобы ее хоронили в закрытом гробу. Настаивала — так папа говорил.

Дешевая фанера под массив дуба. Венок из желтых гвоздик, потому что нарциссов мы не достали. “Хочу весенние цветы”, — просила мама, а мы обещали: да, да, будут весенние цветы — хоть до весны было далеко, весной и не пахло. Каких только обещаний мы не даем!

Доми протянул мне монету:

— Израильская агора. Дядя из Америки прислал.

Я стала разглядывать монету под лупой. Надпись прочесть не смогла, зато там были три пшеничных колоса, как на одном из одеяний отца Линча.

— Такая легонькая, — удивилась я. — Наверняка недорого стоит.

— Алюминий. А видишь волнистый край? Чтобы легче было в кошельке нащупать. И слепые ее отличат, не заплатят лишнего в магазинах.

— Что на нее можно купить?

Доми задрал голову, посмотрел в потолок.

— Наверное, два-три яблока.

— А если я не люблю яблоки?

— Яблоки все любят.

— Ну а я не люблю.

— Тогда сосиску в тесте.

— А продают их в Израиле?

— Не знаю.

Белая кошка прыгнула на стол и принялась играть с монетами, три-четыре полетели на пол. Доми как ни в чем не бывало их подобрал, а кошка опять смахнула их со стола.

— Унести ее? — предложила я.

Доми почесал кошку за ухом.

— Скоро ей надоест.

И верно, сбросив со стола еще пару монет, кошка потеряла к ним всякий интерес и плюхнулась на раскрытый альбом. Доми и к этому отнесся спокойно.

Тут на веранду ворвался малыш с воплями:

— Она за мной гонится, гонится! — Он был в шлеме на мягкой подкладке; протиснувшись между мной и Доми, он нырнул под стол.

Следом вбежала сестра Доми, Клэр, и выволокла его из-под стола за ноги.

— Ты за это заплатишь! — разорялась она. — Кровью!

— Помогите, помогите, — верещал малыш, хватая нас за щиколотки, но Клэр отцепила его и унесла с веранды вверх тормашками. — Она ведьма! — вопил он. — Скажите волшебные слова!

Из коридора несся хохот сестер.

— Свяжите его и бросьте в котел! Я соберу петрушку, а ты порежь лук.

— У вас всегда так? — спросила я.

— Прости, — смутился Доми.

— Это у него эпилепсия?

— Да, у него, у Питера.

— Не уронят они его?

— Он же в шлеме.

— Но…

— Ему нравится, честное слово.

Слышно было, как визжит Питер. Или смеется. Нет, все-таки визжит.

— А это что? — Я взяла медяк с тремя костлявыми ревущими львами.

— С острова Гернси, — ответил Доми. — Двадцать пенсов. — Он перевернул монету. — Смотри, тут кувшин с молоком.

Я разглядывала монету под лупой — со всеми вмятинками и царапинками.

— Зачем на монетах чеканить кувшин с молоком?

— Наверное, потому что там коров много. А это двухпенсовик с острова Мэн, один из моих любимых. — Птица в полете распростерла над островом крылья.

Сидя рядом с Доми, я изучала его коллекцию. Была там ирландская монета, с арфой на одной стороне и зайцем на другой, и еще одна, с арфой и изогнувшейся рыбой. Багамский цент, бронзовый, с морской звездой на аверсе; массивный фунт с латинской надписью вдоль рифленого края. Три японские монеты с дырками посредине. Американский серебряный доллар с надписью “МИР” внизу — редкий, объяснил Доми, потому что когда серебро подорожало выше номинальной стоимости монет, их стали плавить.

— Вот эту надо бы почистить. — Я взяла маленький канадский пятицентовик, весь в зеленых точках. Под лупой они смахивали на пышные лишайники у нас на крыше. Отец каждый год счищал их шпателем, и мы с мамой смеялись: когда он ползал по рифленому железу, грохот стоял такой, словно гигантская птица села на крышу и скребется.

— Монеты не чистят, — возразил Доми. — Чищеные почти ничего не стоят. Коллекционерам подавай след времени.

— Но самые ценные — те, что не были в обращении?

— Да, — кивнул Доми. — Такие очень ценятся.

— То есть коллекционерам нужен след времени — и нужно, чтобы его не было.

— Ну…

— А эта? — Я указала на большую темную монету, стертую чуть ли не до гладкости.

— Викторианский пенни. Даже год уже не разобрать. — Доми перевернул монету: — Смотри, королева Виктория. Или была когда-то. — Профиль полустерт, почти плоский.

— Пожалуй, эта мне нравится больше всех, — сказала я.

— Возьми себе.

— Нет, что ты, я совсем не для того сказала.

Доми пожал плечами.

— Бери.

Я поднесла монету к свету, тронула пальцем еле различимый профиль: нос, шею, собранные в узел волосы.

Я сказала:

— У нее в конце коридора запертая комната.

— Что? — не понял Доми. — У кого?

— У миссис Прайс. Гостевая спальня. Я ни разу туда не заглядывала.

— Как по-твоему, что там?

— Эми думала… Эми думала, что это она воровала.

Слова, сорвавшись с языка, сразу же показались мне дикостью, кровь бросилась в лицо.

Но Доми кивнул, и ответил он так, как я и ожидала:

— Попробуй туда пробраться.

— Не могу.

— Так зачем ты сказала?

— Просто так. Зря я это.

— Но ведь сказала же.

— Забудь. Считай, что я ничего не говорила.

Позже, уже после того, что случилось с миссис Прайс, я стала носить с собой пенни вместо ручки с парома. По утрам клала монету в карман, а днем, при каждом наплыве горьких воспоминаний, нащупывала ее — не потерялась ли? Терла пальцем медный профиль, пытаясь различить на ощупь черты королевы и зная при этом, что стираю их. А на ночь перекладывала пенни к изголовью, даже когда мы уехали в Окленд за новой жизнью. Если мне не спалось, я включала ночник и разглядывала монету, рыжеватую, того же оттенка, что и веснушки у Доми.