Эми положила шесть груш на чашу весов, которые крепились к потолку в лавке. Когда стрелка замерла, Эми высыпала их в бумажный пакет и ловким движением закрыла его, загнув уголки. Она пыталась как-то раз научить и меня, но я рассыпала фрукты.

— Ничего, не расстраивайся, — утешала меня тогда миссис Фан. — Этому учатся годами.

Эми отдала покупателю сдачу, сняла передник.

— Вернемся к трем, — сказала она матери и взяла с вершины аккуратной горки два яблока.

— С тропы не сходите, — напутствовала миссис Фан.

— Хорошо, мама, — процедила Эми словно через силу. — Можно Джастина у нас переночует?

— В другой раз.

— Но ведь каникулы же!

— В другой раз.

Мы с Эми худо-бедно помирились, но ее родители ко мне как будто охладели. Да меня и не тянуло у них ночевать.

Мы прошли задами лавки, мимо бетонных ванн, где миссис Фан мыла корнеплоды, мимо стола, на котором Эми связывала в пучки зеленый лук и петрушку, мимо настенного календаря с видами Гонконга, мимо теплого ароматного чуланчика, где дозревали бананы. Бонни, когда мы ее отвязывали, чуть не сбила нас с ног, лизала нам руки, лица. И мы отправились к прибрежным скалам.

День выдался почти по-зимнему холодный, и щеки у нас горели, когда мы шли по открытой всем ветрам тропе. Новый теннисный мячик я старалась бросать подальше от обрыва.

— Ну так что, расскажешь кому-нибудь про миссис Прайс? — спросила Эми.

Я оглянулась через плечо — вдруг миссис Прайс здесь, на пробежке, и все слышит? — но мы были одни. Я покачала головой.

— Наверное, не поэтому ручка у нее в сумке оказалась.

— Не поэтому? Тогда почему?

— Может, упала в сумку, а она не заметила.

— Ерунда. — Эми швырнула яблочный огрызок в сторону обрыва, но он чуть-чуть не долетел, тут же спикировала чайка, схватила его. Я свое яблоко сгрызла вместе с семечками, оставив лишь черенок. — Фу, — поморщилась, глядя на меня, Эми. — Знаешь, что семечки у тебя в животе прорастут? Пустят корни в кишках, а из глаз и изо рта вырастут ветки.

— Вот это уж точно ерунда.

Эми дернула плечом.

— Я про такое слышала. И все-таки, почему ты ее не спросила про ручку?

— Не знаю. Испугалась.

— Чего испугалась?

— Вдруг она станет хуже ко мне относиться?

— Что тебе за дело, как она к тебе относится?

Я бросила Бонни мячик.

— Джастина, ты же точно видела.

— Вроде бы да.

— Не вроде бы, а точно видела.

— Подумаешь, ручка. Пустяки. Может, она по ошибке взяла. Или ей подбросили, а она даже не знает. Да ты и сама мечтаешь ей понравиться.

Эми молчала.

— Ты тоже мечтаешь ей понравиться, — повторила я.

— Да, — призналась Эми.

Мы шли против ветра, волосы развевались, а вода в заливе бурлила и пенилась, серо-белая, бело-серая, одного цвета с чайками. На глаза наворачивались слезы, щеки щипало, ветер то пригибал нас к земле, то грозил поднять на воздух, сдуть с тропы, к обрыву, куда мы по своей воле ни за что бы не подошли. Ветер трепал кустики дикого льна, завывал на заброшенных орудийных площадках, возле сторожевых вышек, поднимая тучи пыли и мусора, неся их вдаль со свистом, похожим на вздох.

— Я думала, ты на каникулы уедешь к своей подруге по переписке, — сказала я. — К Вигге из женского еженедельника. В Данию, да?

— А-а, у нее соревнования по гимнастике. Ее, может быть, в сборную страны пригласят. А я к ней поеду в августе.

— Покажи мне ее письма.

— Гм. Они очень личные.

— Привет, подружки! — окликнул знакомый голос. И подбежала миссис Прайс, с ног до головы в лайкре цвета морской волны, с эластичной повязкой на лбу, точь-в-точь инструктор из телепередачи “Аэробика по-австралийски”. — Ну и ветрище! — Отдуваясь, она продолжала бег на месте. — Здорово, а? — Она пощупала себе пульс.

Бонни заскулила, тронула лапой теннисный мяч, прижалась к миссис Прайс, и той пришлось остановиться.

— Бонни! — Эми потянула собаку за ошейник. — Простите, пожалуйста.

— Ничего страшного, ей просто хочется поиграть, — ответила миссис Прайс. — Хочется ведь, да? Как же ты мне напоминаешь мою собаку, мою любимицу. Точь-в-точь! Один в один! — Потрепав Бонни за уши, она метнула мяч далеко-далеко — нам с Эми такое и не снилось. — Ну, мне пора. — Миссис Прайс махнула нам через плечо. — Нельзя, чтобы пульс замедлялся.

Мы посмотрели ей вслед, и вскоре она исчезла за поворотом.

— Даже Бонни к ней тянется, — заметила я.

— И все-таки, что ты делать собираешься? — спросила Эми. — Я про ручку.

— Поищу, наверное, еще доказательства.

Дома у Эми мы играли в шарики с ее младшим братишкой Дэвидом, и когда он проиграл Эми свой любимый шарик, то сунул его в рот, лишь бы не уступать. Потом мы с Эми достали “Клуэдо”[8] — подарок отца. Когда Эми выиграла, то пыталась понарошку заколоть меня пластмассовым кинжалом, но лезвие гнулось о мои ребра, и я отказывалась умирать. Потом вернулись родители Эми, она убрала коробку в “стоглазый” шкафчик, и я ушла домой.

После каникул я решила внимательней наблюдать за одноклассниками — на большой перемене каждые десять минут бегала с площадки в коридор и проверяла, не роется ли кто в чужих сумках, не шарит ли в карманах курток. В окно класса я тоже заглядывала, сложив козырьком ладонь, чтобы лучше было видно. А как-то раз после уроков, когда миссис Прайс вышла ненадолго, я заглянула к ней в сумочку: ручки там не было.

Однажды в класс зашел отец Линч, хотел побеседовать. Он был очень прогрессивный — мы это знали с его же слов. Когда Папа Римский велел изменить текст мессы, он без труда стал читать по-новому. Я слышала, как однажды после воскресной службы миссис Дженсен неодобрительно перешептывалась с миссис Моретти. Иногда в церкви, когда отец Линч добирался до этих слов, они все равно говорили по-старому.

В то утро он рассказывал нам про Сантьяго, куда ездил недавно с делегацией священников. Название Сантьяго — как у одного из портов, куда заходила Лодка любви, и я подумала: интересно, можно ли святым отцам играть в палубный хоккей и пить коктейли у бассейна? А может, им даже плавки носить разрешают? У отца Линча глаза были зеленые, с длинными черными ресницами, густая каштановая шевелюра и волосатые руки — наверное, у него и грудь волосатая.

Хватит думать о том, волосатая ли у отца Линча грудь, велела я себе.

— Знаете ли вы, как нам всем повезло? — обратился он к нам. — Понимаете ли, в какой свободной стране мы живем? В Сантьяго, в Чили, люди живут при военной диктатуре, многие — в грязных трущобах, без водопровода, без электричества. Представьте, что нельзя открыть кран с водой. И свет включить нельзя. Некоторые из тамошних католиков критиковали власть и за это оказывались за решеткой или просто исчезали. Кого-то пытали. Других казнили.

Мы открыли тетради по закону Божьему и на чистой странице записали слова, которые вывела на доске миссис Прайс: Чили, трущобы, диктатура, пытки, казнь. Затем перечислили три причины радоваться, что мы живем в Новой Зеландии. Грегори сказал: у нас лучшая сборная по регби, а миссис Прайс ответила, что это не по теме.

Потом отец Линч показал нам фильм про чилийца, который переоделся клоуном и раздавал запрещенные листовки. Когда его схватили, он не стал отрицать вину, и его привязали ремнями к железной кровати и сквозь нее пропустили электрический ток. Его избили плетьми, на лицо набросили кусок ткани, а сверху лили воду, чтоб он не мог дышать. Прижавшись лицом с расплывшимся клоунским гримом к тюремной решетке, он запел: Мы хотим свободы, мы хотим свободы, пламень гнева не угас! В сердце своем верим и ждем, к цели мы придем в свой час[9]. Он знал, что его убьют, но все равно пел. Его вывели из камеры, поставили к стенке и расстреляли.

Мы смотрели, замерев от ужаса. На середине фильма Катрина Хауэлл попросилась выйти, но миссис Прайс снова усадила ее за парту со словами: нужно понимать, что творится в мире. Вы уже не маленькие, должны знать, как рискуют жизнью отважные католики.

— Это клоун-католик? — спросил Грегори.

— Тсс, — шикнул отец Линч.

— Почему они говорят одно, а губы движутся по-другому? — спросила Ванесса.

— Тсс! — снова шикнул отец Линч.

В конце, когда клоун-католик лежал мертвый, изрешеченный пулями, остальные узники застучали оловянными кружками по решеткам и запели: Мы хотим свободы.

Отец Линч зажег свет, сделал знак Пауле и Катрине отдернуть шторы.

— Он мог бы спастись, — сказал он. — Если бы он не запел, его бы не расстреляли. Почему он все-таки запел?

Никто не ответил.

— Ну же, люди, — подбодрила миссис Прайс. — Ваше мнение?

Мы догадывались, что от нас ждут определенного ответа, но что это за ответ, не знали.

— У него был красивый голос? — предположил Брэндон.

— Это не его голос, — вмешалась Ванесса. — Он пел одно, а губы двигались по-другому.

— Голос у него был и правда красивый, — сказал отец Линч, будто не слыша Ванессу. Он глянул на миссис Прайс, провел рукой по густым каштановым волосам — ничуть не менее роскошным, чем у нее.

— Ну а что он голосом сделал? — подсказала она.

В голове загудело.

— Как думаете, что за чувство пробудила его песня у других узников? — спросила миссис Прайс.

— Надежду? — предположила Мелисса.

— Спасибо! — Миссис Прайс улыбнулась отцу Линчу, и тот еще несколько минут говорил о надежде, о сплоченности, о самопожертвовании.

Затем нам велели написать в тетрадях по закону Божьему письмо от лица клоуна родным — прощальное, с объяснением, почему он идет на смерть. Работа не на оценку — просто повод для размышления. Справа от меня строчила Мелисса. Поймав мой взгляд, она загородилась рукой, как на контрольных.

Дорогие мама и папа, — начала я. Голова определенно была не в порядке — пустая, будто не моя. Эми, заглянув ко мне в тетрадь, тоже написала: Дорогие мама и папа!

— А дальше? — прошептала она.

Я пожала плечами: не спрашивай. С руками тоже что-то творилось: пишу и смотрю на руку, а рука не моя, слова не мои. Простите, что вот так вас бросаю. Знаю, вам будет грустно, но выбора у меня нет. Не забывайте меня.

Эми списала у меня, слово в слово.

После звонка все, схватив коробки с завтраками, побежали на площадку.

Я плелась в хвосте. Мне почудился мамин голос: Я дома. Джастина, я дома.

Голова пустая, легкая, руки не мои. Небо в дымке, будто затянуто пленкой.

Во рту привкус жженого сахара.

Надо мной маячило веснушчатое лицо.

— Эй, — послышался голос.

— Эй.

— Ну как, полегчало?

— Где я?

— В изоляторе.

Подо мной обитая зеленым кушетка, на полках рулоны бинтов. Пахнет антисептиком.

— У тебя был приступ.

— Где?

— В коридоре, под дверью класса.

Я чуть не подавилась.

— Я… я как-нибудь опозорилась?

Лицо чуть отодвинулось, и я узнала Доми Фостера.

— Нет, — сказал он. — Ты просто упала, и тебя потряхивало слегка.

Я застонала.

— И все видели?

— Ну… — замялся Доми, и я поняла, что на глазах у всего класса, а то и у всей школы тело отказалось мне служить. — Язык не прикусила? — спросил Доми.

Проверила, помотала головой.

— Вот и хорошо.

— Кто меня сюда отвел?

— Я. А миссис Прайс попросила с тобой посидеть.

— Спасибо.

Он пожал плечами.

— У моего братишки эпилепсия.

— Да?

— Он ходит в шлеме.

— Но я-то без шлема.

— Тебе бы пошло.

— Да ну тебя!

— Пойду скажу миссис Прайс, что ты очнулась.

Когда он вышел, я приподнялась, села. И увидела, что колено разбито — кто-то налепил на него пластырь. Казалось, вместо глаз у меня два тяжелых мраморных шарика. Я поплелась к двери. Напротив изолятора был директорский кабинет, и там мистер Чизхолм вешал над столом плакат: лицо с Туринской плащаницы крупным планом.

— А, Джастина! — воскликнул он. — Добро пожаловать в мир живых. Бедная ты, бедная. Хочешь ириску? — Он взял из жестянки на столе конфету, протянул мне через порог.

Тут подошла и миссис Прайс:

— Как себя чувствуешь, солнышко? Папе позвонить? Хочешь домой?

— Все хорошо. — Я взяла ириску, но разворачивать не стала. Вообще-то я с радостью легла бы в постель, на мягкую байковую простыню, под покрывало с Холли Хобби, и смотрела бы из окна на яблоню, но не хотелось прослыть странной девчонкой, которую отправили с уроков домой, потому что у нее что-то с мозгами.

Когда я вернулась и села за парту, все уставились на меня. По классу пробежал шепоток — приглушенный, как шум отдаленного шоссе, как шорох далеких волн.

Остаток утра стерся из памяти, вплоть до звонка на большую перемену. В коридоре все надевали шарфы и шапки: июньский день был ясный, но очень похолодало, и от холода трескались губы, обветривались щеки.

— Куда-то перчатки пропали, — пожаловалась Эми.

Никто не обратил внимания, а мне помешал ответить туман в голове.

Эми снова порылась в сумке, потом забежала в класс:

— Миссис Прайс! Миссис Прайс, у меня перчатки украли!

— Ну вот, опять, — услышала я голос миссис Прайс, и она выбежала в коридор, на холод. — Не расходитесь, сначала проверю ваши сумки и карманы. Строимся в шеренгу.

С суровым лицом она обходила всех по очереди. Те, что стояли в хвосте, неловко переминались с ноги на ногу, поглядывая через плечо, не идет ли мистер Чизхолм. Когда настала моя очередь раскрыть сумку, миссис Прайс мимолетно улыбнулась мне. Вытащила мою коробку с завтраком, библиотечные книги — и вдруг изменилась в лице, посуровела.

Со дна она достала красные шерстяные перчатки Эми.

Все ахнули.

— Твои, Джастина? — спросила миссис Прайс.

Я онемела, лишь головой покачала. Значит, это я взяла? Почти все утро я туго соображала… Может быть, зачем-то я их положила к себе в сумку. Но зачем, никак не могла вспомнить.

Миссис Прайс что-то говорила. Я заставила себя вслушаться.

— …объяснись, — призывала она. — Сейчас у тебя есть возможность оправдаться.

Она смотрела на меня в ожидании, но у меня отнялся язык. Я ведь здесь уже была? Стояла на этом самом месте, выслушивала обвинения? Приступ, сказала я себе, — приступ все мысли мне спутал.

— Я видела на перемене, как она по коридору слонялась, — сказала Паула.

— И в изоляторе она сто лет пропадала, — поддакнула Селена.

Тут заговорила Эми:

— Я, наверное, с утра уронила к ней в сумку перчатки. Сумки наши рядом висят, ну а я спешила — в этом и дело.

— Точно, Эми? — спросила миссис Прайс.

Эми кивнула.

— Джастина?

Кивнула и я.

Миссис Прайс испытующе посмотрела на нас обеих. И сказала:

— Ладно, люди, спектакль окончен. Идите отдыхать.

— Так и было на самом деле? — спросила я шепотом у Эми, когда все разошлись.

— Не знаю, — ответила она. — А ты что скажешь?

Добравшись до дома, я сразу же легла в постель и провалилась в сон. Часа через два меня разбудили голоса в гостиной — отец и миссис Прайс. Накинув халат, я тихонько вышла в коридор.

— И вот что еще, — говорила миссис Прайс. — Дело деликатное… В классе у нас завелся вор.

— Вор? — переспросил отец. — Джастина ничего не говорила.

— Ну… — чуть замялась миссис Прайс. — Ну… Сегодня я думала, что нашла у нее в сумке краденую вещь.

— Что?!

— Спокойно, спокойно — я ошиблась. Но все-таки вам не помешает знать, что обстановка сейчас в классе слегка… напряженная. Это тоже могло привести к приступу.

— Спасибо, — отозвался отец. — Спасибо, что навестили нас. Не всякий учитель так поступит.

— Джастина особенная, — ответила миссис Прайс. — Я в ней души не чаю. И с вами, конечно, тоже приятно увидеться.

— Взаимно, — сказал отец.

Когда я зашла, он вздрогнул от неожиданности.

— А-а, вот и моя девочка. Ну что, оклемалась?

— Вроде бы, — ответила я. Потолок казался прозрачным, в ушах отдавалось эхо.

— И посмотри, кто к нам пришел. Анджела о тебе беспокоилась — спасибо ей за доброту, да?

Миссис Прайс очаровательно улыбнулась, поманила меня на сине-белый диван с девушкой на качелях. Обняла за плечи и спросила:

— Что с тобой делать будем, дорогуша? А?

И, признаюсь, я попалась на крючок. Я особенная, во мне души не чают!

— Знаешь, — сказала миссис Прайс, — я только что восхищалась, как у вас в доме все блестит. Папа твой говорит, что это твоими стараниями. Вот мы и решили спросить: не нужна ли тебе небольшая подработка — убирать у меня дома?

— Подработка?

— Да. — Миссис Прайс рассмеялась. — Буду тебе платить. Думаю, карманные деньги тебе пригодятся, ну а мне пригодилась бы помощь.

— Да, хорошо, — согласилась я.

И она протянула мне ключ — ключ от дома.