Виктор

Я открываю дверь, уже зная, кто стоит по ту сторону.

Уверенность такая сильная, что даже сомнений нет. Это Мия. Конечно, Мия. Кто еще будет звонить так — коротко, покорно. Я улыбаюсь, я готов сказать что-нибудь снисходительное. Чувствую волнительное предвкушение.

И вдруг — Ольга.

Улыбка с лица исчезает мгновенно.

Я смотрю на нее и не сразу понимаю, что происходит. Как будто передо мной не человек, а ошибка в реальности. Неправильная картинка. Не тот файл открылся.

Она стоит на пороге, вся в напряжении, в ожидании. И за долю секунды ее лицо меняется — Ольга все понимает. Понимает, что я ждал не ее.

Мне даже неловко становится. Почти физически.

Я моргаю, собираюсь с мыслями и словно впервые смотрю на нее.

Блестящее платье, которое должно выглядеть эффектно, а выглядит… дешево. Каблуки на тонкой шпильке — такие носят не для того, чтобы ходить, а чтобы продавать себя. Губы накрашены слишком ярко, словно она собирается не в гости, а на сцену третьесортного кабаре.

И мне вдруг становится стыдно.

«Господи», — думаю я. — «Это ради этого я разрушил свою семью?»

Мне хочется врезать самому себе. За глупость. За слепоту. За то, что я вообще когда-то счел ее чем-то особенным.

Я даже не могу подобрать слово. Не «страшилище». Не «красавица». Что-то между. Что-то слишком громкое, слишком липкое, слишком… не то.

— Бордель не в этой квартире, — говорю я.

Слова вылетают сами.

Щеки Ольги вспыхивают. Я вижу это даже при тусклом свете подъезда. Вижу, как в ее глазах появляется злость. Не обида, не боль, а именно злость. Та самая, которая у нее всегда была настоящей.

— Да как ты смеешь? — шепчет она, почти захлебываясь. — Да я тебя… я…

— И что ты сделаешь? — перебиваю, я чувствую, как появляется эта мерзкая усмешка. — Все, что ты могла сделать, ты уже сделала. Разрушила мою семью.

— Так это я во всем виновата?! — вспыхивает она. — Это не ты спал со мной, это не ты врал, это…

Мне вдруг становится противно. От нее, от себя, от этой сцены.

Я стою голый перед своей бывшей любовницей и выясняю отношения в подъезде. Если бы кто-то снял это на видео, получилась бы идеальная комедия про кризис среднего возраста.

Только мне не смешно.

Я думаю о соседях. О тете Маше напротив — у нее часто приоткрытая дверь и она слышат все и обо всех. Она бы разнесла эту историю по дому быстрее, чем я успел бы надеть штаны.

Я машинально перевожу взгляд на ее квартиру и вижу, как дверь медленно открывается.

Вот черт!

В этот момент меня переклинивает. Я хватаю Ольгу за руку, резко тяну ее на себя и захлопываю дверь. Глухой хлопок. И она оказывается в моих объятиях. Растерянная, злая, пахнущая приторными духами.

Слишком близко. Слишком тепло. Слишком живо.

Я чувствую ее дыхание у себя на груди, резкое, злое, сбивчивое. Она не отталкивает меня — наоборот, будто застывает на долю секунды, и эта заводит сильнее любого движения.

Черт.

Я не собирался. Не хотел. Не планировал. Но тело, как назло, реагирует быстрее, чем голова.

Это должна быть не она. Это все потому, что у меня давно никого не было. Потому что одиночество — это форма голода. Потому что в квартире пусто, потому что я злой, потому что неудовлетворенный, потому что ее запах слишком манящий, потому что ее злость почти физическая.

Но она здесь. Теплая. Реальная. Вцепившаяся в меня взглядом.

Она не похожа на Мию. Совсем.

Мия — тишина. Осторожность. Полутон. Ольга — вспышка. Неприкрытое раздражение. Она не прячет эмоции. Она не боится быть неудобной. Она не будет подстраиваться под меня, не станет ходить по краю, боясь сказать лишнее.

И меня это… цепляет.

— Убери руки, — шипит она, но не двигается.

Голос злой, но дыхание предательски сбивается.

Я чувствую, как внутри поднимается эта мерзкая, жгучая смесь — раздражение, желание, злость. Все сразу.

«Ты не должен», — говорю я себе.

«Это ошибка».

«Ты ждешь другую».

Но в этот момент мне плевать. Потому что я живой. Потому что она рядом. Потому что внутри все гудит и напряжение требует выхода.

Я вдруг понимаю, что устал ждать. Устал думать. Устал взвешивать.

Я просто хватаю ее крепче.

— Ты с ума сошел? — Ольга упирается ладонями мне в грудь. — Я тебя ненавижу.

— Отлично, — хмыкаю я. — Я тебя тоже.

Сам не знаю, почему говорю это. Просто вырывается.

Она бьет меня кулаком в плечо. Не больно, скорее для вида. Ее глаза горят. В них не страх. В них вызов. И я принимаю его.

Блестящая ткань сминается под моими пальцами. Я впечатываю Ольгу в себя, и она на секунду задыхается, будто хотела что-то сказать, но передумала.

— Ты… ты ненормальный, — бормочет Ольга.

— А ты пришла к ненормальному, — отвечаю я. — Мы оба ненормальные.

Я чувствую, как она дрожит. Не от холода. От того же, что и я.

Мы будто стоим на краю — шаг, и уже не повернуть.

И я делаю этот шаг.

Все вокруг будто исчезает. Остается только ее дыхание и этот электрический разряд между нами.

— Я бы никогда… — начинает она.

— Конечно, — перебиваю я. — Поэтому ты все еще здесь.

Ее губы сжимаются. Она злится. На меня. На себя. И это делает ее только ярче, желаннее.

Я подхватываю ее, резко, и она задыхается. Это не протест, это удивление. Она бьет меня по плечам, ругается, но не всерьез. Это не сопротивление. Это игра. Очень опасная игра.

Мы оказываемся в спальне.

В голове хаос. Все смешалось — Мия, Ольга, злость, желание, ощущение, что мир трещит по швам.

Ольга смотрит на меня снизу вверх, волосы растрепаны, глаза темные.

— Ты конченый, — говорит она.

— Но ты любишь конченых, — отвечаю я.

Мы обнимаемся. Грубо, неловко, как люди, которые давно хотели и долго врали себе.

Она шепчет, что ненавидит меня. Что я ужасный. Что она никогда бы…

Я отвечаю ей тем же — что она не подарок, что она сложная, что она слишком громкая для нормальной жизни.

Мы будто ссоримся, не прекращая быть слишком близко.

И в этом странном, искрящемся хаосе есть что-то пугающе честное.

Никакой нежности. Никакой иллюзии. Только два человека, которые знают друг друга достаточно, чтобы ненавидеть, но все равно тянутся.

Я понимаю, что это было неизбежно. Не потому, что мы идеальные. А потому что мы слишком похожи.