Виктор

Опускаю голову и понуро возвращаюсь в комнату.

Тело до сих пор помнит, как она напряглась у меня на руках... Губы помнят ее дыхание, пальцы — гладкость кожи под платьем. Это было… слишком. Слишком близко, слишком неправильно. И слишком по-настоящему. Я знал, что не должен. Знал, и все равно сделал.

Я будто проваливаюсь. Внутри все зажимается. Хочется, чтобы кто-то просто… понял. Просто обнял. Сказал: «Ты не плохой человек. Ты просто запутался».

Но этого не будет.

Я даже дверь до конца не успеваю открыть, как Оля нападает.

— Ты офигел?! — Оля стоит посреди комнаты, вся напряженная, как тетива. — Ты вообще в своем уме, Виктор?!

— Подожди, — я поднимаю руки, будто передо мной не Оля, а полицейский с пистолетом. — Ничего такого не произошло. Я…

— Ничего такого?! — у нее срывается голос. — Ты серьезно сейчас? Это ты называешь «ничего такого»?! — кричит Оля и показывает на кровать. — Это такая новая форма прощания, да?.. С языком во рту?!

Я чувствую, как медленно расползается злость. Сначала я чувствую ее в желудке, она теплая, противная, потом — в груди.

— Я пригласил Мию, чтобы она забрала вещи. Вот и все. Просто забрала вещи, — я стараюсь говорить ровно.

— Ага, конечно, — Оля скрещивает руки на груди. — Ты просто помогал ей вещи собрать, верно?

— Да, — выдыхаю я. — Да, именно это.

Она смеется. Сначала сухо, с издевкой. Потом почти по-доброму. И это меня пугает.

— Обязательная программа по сбору вещей, значит? С этим всем? — она делает жест рукой, очерчивая воздух, как будто все еще видит меня и Мию, вплетенных друг в друга.

— Это была минутная слабость, — говорю. — Черт, Оля, ты сама видела, как она разоделась. Как специально…

— Ах, вот оно как! — говорит Оля и приближается ко мне. — Она, значит, «разоделась», а ты бедненький, пострадавший! Упал прямо на нее, да?

— Хватит! — не выдерживаю. — Я сказал, что это была ошибка!

— Нет, — шипит она, — это ты — ошибка.

— Дура, — вырывается. И Оля тут же бьет меня по лицу.

Я стою в оглушенной тишине. Щека горит. Пульс гремит в ушах, как барабаны войны. Внутри будто что-то щелкает. Все. Я больше так не могу. Наелся.

Я хватаю ее за запястье. Не сильно, но достаточно, чтобы она взвизгнула.

— Пусти! — Оля вырывается. — Что ты делаешь?!

— Помогаю тебе уйти, — говорю я, сквозь зубы. — Прямо сейчас.

— Ты что, издеваешься?! Ты свою клушу сюда притащил, в наш дом, в нашу кровать, а меня выгоняешь?!

— Это не наш дом. Он мой. И твоим он никогда не станет.

— Ах ты… — она задыхается. — Кобель! Ты чертов кобель!

Я открываю дверь и выставляю ее из квартиры. Оля вырывается, топает ногами, визжит.

— Я тебя по судам затаскаю! Ты даже не представляешь, на кого нарвался! У меня есть гордость, в отличие от тебя!

— Все, что у тебя есть, — говорю я хрипло, — это эротичные трусы. Их я отправлю тебе по почте.

— Виктор! — бесится Оля.

Я захлопываю дверь прямо перед ее лицом.

Треск. Щелчок замка. Тишина.

Стою спиной к двери, сжав кулаки. Пальцы ноют, губы сжаты. В горле пересохло.

Закрываю глаза. Выдыхаю.

«Никто меня не понял. Никто не приласкал…»

Я медленно иду в комнату, опускаюсь на край кровати, туда, где еще недавно я лежал с Мией. И почему-то хочется только одного: чтобы она… вернулась. Хоть на секунду. Хоть бы просто… посидела рядом.

Но я знаю: сама она не вернется. Не после того, что произошло. И, может, именно за это я ее и уважаю.