(О стихотворении Пушкина «Мадонна»)

Стихотворение Пушкина «Мадонна», имеющее сонетную форму, написано в Москве, обращено к невесте поэта Наталье Николаевне Гончаровой и датируется 8 июля 1830 года:

Детали картины какого-то «старинного мастера», зримо воспроизведенные в сонете Пушкина, свидетельствуют о том, что эту картину он видел где-то воочию. По-видимому, та же картина упоминается чуть позже в письме к Наталье Николаевне от 30 июля того же года из Петербурга, куда поэт ненадолго выехал для устройства своих дел перед женитьбой: «Прекрасные дамы просят меня показать ваш портрет и не могут мне простить, что его у меня нет. Я утешаюсь тем, что часами простаиваю перед белокурой мадонной, похожей на вас как две капли воды; я бы купил ее, если бы она не стоила 40 000 рублей» (пер. с франц.).

Еще в конце 20-х годов прошлого века письмо сопровождалось следующими примечаниями Б. Л. Модзалевского: «Белокурая мадонна, по объяснению А. В. Средина, – Мадонна Перуджино, принадлежавшая Николаю Михайловичу Смирнову. Не знаем, так ли это, но в недостоверных Записках А. О. Смирновой читаем: ”Смирнов должен был быть шафером Пушкина, но ему пришлось уехать в Лондон курьером. Он говорил Искре [то есть Пушкину], что Натали напоминает ему мадонну Перуджино. Пушкин завтракал у Смирнова, смотрел его картины, коллекцию редкостей искусства…“»[484].

К вопросу «недостоверности Записок А. О. Смирновой» мы вернемся чуть позже, а пока отметим, что Модзалевский в конце 1920 годов с теми или иными оговорками называет имя Перуджино.

Однако в шестидесятые годы ХХ века появляется новая версия, которая без достаточных на то оснований (что мы далее постараемся показать) становится общепринятой и с тех пор приводится почти во всех комментированных изданиях стихотворений Пушкина[485].

Версия базируется на заметке в «Литературной газете» № 19 от 1 апреля 1830 года, извещавшей «любителей художеств» о том, что в книжном магазине Слёнина на Невском проспекте выставлена приписываемая Рафаэлю картина с изображением св. Девы Марии и младенца Иисуса. Заметка эта была целиком приведена М. А. Цявловским в статье «Стихотворение ”Мадонна“». Со свойственной ему категоричностью Цявловский заключил: «Не может быть, конечно, никаких сомнений, что в этой заметке речь идет о той же самой ”Мадонне“, о которой писал Пушкин. Проводил целые часы, смотря на ”Мадонну“, Пушкин, конечно, в книжном магазине Слёнина на Невском проспекте»[486]. Столь категоричное заявление, как часто бывает с такого рода заявлениями, не имеет абсолютно никакой доказательной базы. Никаких доводов в подтверждение того, что стихотворение Пушкина связано не с «Мадонной» Перуджино, а именно с картиной, выставленной у Слёнина, в статье Цявловского нет. Дореволюционная точка зрения в пользу «Мадонны» Перуджино проигнорирована, лишь на том основании, что Записки» Смирновой вновь (как это постоянно делалось в советское время) объявлены псевдо-«Записками». Но и с рафаэлевской Мадонной у Цявловского вышла неувязка. В картине не было пейзажного фона, который подразумевает следующая пушкинская строка:

При этом сам же автор статьи вполне резонно заметил: «Пушкин был исключительно точен, и мы решительно отвергаем гипотезу, что ”пальма Сиона“ – поэтическое дополнение; стих так лаконичен и прост, что производит впечатление непосредственного делового описания»[487].

Отмеченную катастрофическую неувязку вскоре попытался снять Г. М. Кока в статье «Пушкин перед Мадонной Рафаэля»[488], написанной как бы в развитие версии Цявловского. Кока установил, что в магазине Слёнина была выставлена копия с «Бриджуотерской» Мадонны Рафаэля, названная так по имени ее владельца английского герцога Бриджуотера (1758–1829). Что же касается отсутствия пейзажного фона, то он попытался решить эту проблему с помощью подробных данных о картине и копий с неё, известных специалистам. Таких копий якобы было известно пять, и одна из них (собрание Штеделевского института искусств во Фракфурте-на-Майне), судя по сохранившемуся ее описанию, пейзажный фон имела[489]. На основании этих данных Кока высказал ничем не подкрепленное предположение: «Очевидно, неизвестные нам владельцы ”Бриджуотерской Мадонны с пейзажным фоном“, прежде чем уступить ее немецкому музею как копию, сделали в 1830 г. попытку сбыть картину петербургским собирателям по цене подлинника Рафаэля, попытку, закончившуюся неудачей, несмотря на помещение полотна в таком заметном месте, как магазин Слёнина, и громкую рекламу в печати»[490]. Вот эта фраза, начинающаяся со слова «очевидно», не подкрепленная никакими фактическими данными, по существу, и стала обоснованием версии Цявловского-Коки. Однако даже такое голословное предположение Коки вступило в явное противоречие с другим местом его же статьи, где со ссылкой на публикацию в «Русском инвалиде» (№ 104 от 24 апреля 1830) сообщалось, что с картины, выставленной в книжном магазине Слёнина, имелось два эстампа[491].

А дальше сообщалось: «В альбоме гравюр с картин собрания герцога Орлеанского был обнаружен лист работы А. Л. Романе (Romanet, 1748–1807), изображающий Мадонну с младенцем, с надписью, текст которой точно воспроизведен в ”Русском инвалиде“. Здесь же приведены и все другие данные, известные из газеты: размер картины и имена ее прежних владельцев. С текстом этой длинной надписи совпадает решительно все, что было сказано в ”Русском инвалиде“, так что можно не сомневаться, что автор статьи (в «Русском инвалиде». – В. Е.) держал в руках именно этот эстамп. Теперь, чтобы установить живописный оригинал, достаточно сопоставить гравюру с фоторепродукциями картин Рафаэля. Искомая композиция, во всем совпадающая с гравюрой, – это ”Бриджуотерская“ Мадонна Рафаэля»[492].

Но, как может убедиться каждый желающий и как о том упоминает чуть ниже сам автор статьи, «Бриджуотерская» Мадонна Рафаэля не имеет пейзажного фона: «Но одной детали на этом холсте Рафаэля нет. У Пушкина фигуры изображены ”под пальмою Сиона“, т. е. на фоне южного пейзажа. Между тем на картине, что ясно видно и на фоторепродукции, и на гравюре, Мадонна помещена в интерьере, на фоне внутренней стены какого-то помещения»[493].

Следовательно, и картина, выставленная в магазине Слёнина (полностью совпадающая, как утверждал Кока, по композиции с эстампом, который «держал в руках» автор статьи в «Русском инвалиде»), пейзажного фона не имела!

Таким образом, предположение Коки о том, что в Петербурге в 1830 году была выставлена именно копия «Бриджуотерской» Мадонны Рафаэля с пейзажным фоном (из собрания Штеделевского института) ни на чем не основано и вступает в неустранимое противоречие с его же разысканиями. То есть никакого обоснования новой версии (в пользу Мадонны Рафаэля) в статьях Цявовского и Коки обнаружить не удается. Тем удивительнее, что версия эта до сих пор никем не оспаривалась.

Кроме того, хронология событий была полностью оставлена обоими авторами без внимания. А она такова: Пушкин уехал из Петербурга 4 марта и пробыл в Москве до 16 июля, сообщения же в петербургских газетах о картине Рафаэля появились в конце марта – начале апреля. Мог ли видеть ее Пушкин до отъезда в Москву? Такой вопрос в рассматриваемых нами статьях даже не ставился, а он весьма важен, стихотворение «Мадонна», как мы уже отметили, было написано в Москве 8 июля.

С учетом всех этих соображений и фактов приходится обратиться к старой версии, по которой картиной, вдохновившей поэта на создание рассматриваемого стихотворения, явилась Мадонна Перуджино. Источником этой версии являются «Записки» А. О. Сминовой-Россет.

Вопрос достоверности «Записок», как мы уже отмечали, действительно очень сложен, – мы рассмотрели его в свое время в статье «Подлинны по внутренним основаниям»[494].

При всем том приведенное Б. Л. Модзалевским утверждение А. О. Смировой (см. выше), касающееся Мадонны Перуджино, не может быть просто так сброшено со счетов – ведь это свидетельство современницы и близкой знакомой Пушкина. Никаких других свидетельств современников по этому поводу нет.

На свидетельство А. О. Смирновой с доверием ссылались художник А. В. Средин в статье 1910 года об усадьбе Гончаровых[495], Д. С. Мережковский в своей известной работе о поэте[496], М. Д. Беляев в книге «Наталья Николаевна Пушкина в портретах и отзывах современников». Тираж последней был уничтожен в тридцатые годы в связи с арестом автора. Как выразился Пушкин в заметке о «Графе Нулине» (а мы то и дело вспоминаем это его выражение!), «бывают странные сближения»: все названные авторы были не в чести в советское время, сочинения их в той или иной степени старались предать забвению. Может быть, поэтому и упоминания Мадонны Перуджино ушли со страниц пушкиноведческих изданий?..

Справедливости ради отметим, что Цявловский счел возможным привести в упомянутой статье одно весьма интересное для нас (но не заслуживающее внимания с его точки зрения) наблюдение Беляева: «М. Д. Беляев писал, что ”существуют догадки, что Мадонна, о которой говорит здесь Пушкин, принадлежала кисти Перуджино и находилась либо в собрании Н. М. Смирнова, либо в собрании графа Г. А. Строганова, но точных данных для этого нет, если не считать того, что в собрании Строгановых действительно имеется Мадонна Перуджино с чуть-чуть косым разрезом глаз“»[497].

Отмеченная деталь представляется нам весьма важной. Дело в том, что и в лице Натальи Николаевны Гончаровой имелась та же особенность, и ее подчеркнул Беляев: «Акварель А. П. Брюллова <…> рисует нам молодую девушку, или даму, с правильным удлиненным овалом лица, с довольно высоким лбом, частью прикрытым светло-каштановыми волосами, разделенными у середины на две стороны, образующими завитки на висках и собранными наверху в пышную коронку из свернутых кос. Черты лица можно было бы назвать идеально правильными, если бы не небольшая косина в разрезе темно-карих глаз, которая придает всему лицу своеобразное очарование. И когда смотришь на него, становится понятным то насмешливо-восторженное прозвище, которое Пушкин, по свидетельству княгини В. Ф. Вяземской, дал Наталье Николаевне: ”моя косоглазая мадонна“»[498].

Цявловский передал слова Пушкина более точно и дал точную ссылку на «Русский архив» (1888. № 7. С. 311): «”Жену свою Пушкин иногда звал: моя косая мадонна. У нее глаза были несколько вкось“, – рассказывали Вяземские»[499]. Он привел еще один пример, когда Пушкин отметил эту особенность расположения глаз невесты, адресуясь к Е. М. Хитрово: «J’épouse une madonne louche et rousse»[500]. Но опять-таки не придал этому никакого значения.

А вот отзыв современника пушкинской эпохи (доктора Станислава Моравского), также приведенный Беляевым: «Госпожа Пушкина была одной из самых красивых женщин в Петербурге <…> Лицо было чрезвычайно красиво, но меня в нем, как кулаком, ударял всегда какой-то недостаток. В конце концов я понял, что не в пример большинству человеческих лиц, глаза ее, очень красивые и очень большие, были размещены так близко друг от друга, что противоречили рисовальному правилу: ”Один глаз должен быть отделен от другого на меру целого глаза“»[501].

Таким образом, по мнению Беляева, Наталья Николаевна действительно была похожа на Мадонну Перуджино одной весьма характерной особенностью черт лица. Теперь мы можем понять, что имел в виду Н. М. Смирнов (если достоверно воспоминание А. О. Смирновой), говоря о том, что «Натали напоминает ему Мадонну Перуджино», и что имел в виду Пушкин, сообщая невесте в письме от 30 июля 1830 года о ее сходстве с неизвестным нам изображением «белокурой Мадонны», которое стоит 40 000 рублей.

Кстати заметим, что цена, указанная Пушкиным, очень велика и свидетельствует о том, что речь шла о безусловном подлиннике великого художника, а не о копии. Так, в статье В. Г. Качаловой о меценатстве и частном коллекционировании в России сообщается, что примерно в это же время Эрмитажем были приобретены из коллекции графа Милорадовича 9 картин за 21 800 руб. При этом автор отмечает: «Как сам факт приобретения Императорским Эрмитажем, так и столь высокая цена свидетельствуют о высоком качестве этих произведений»[502].

Далее там же сообщается о приобретении в мае 1836 года Императорской академией художеств коллекции графа Мусина – Пушкина – Брюса, состоящей из «127 произведений всех основных школ западно-европейской живописи общей стоимостью в 122 тыс. 825 руб.», а также, что при оценке «имели в виду достоинство картин и настоящую их цену»[503].

И наконец, самым важным, с нашей точки зрения, доводом в пользу Мадонны Перуджино является тот факт, что это произведение великого итальянца находится в России, в московском Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, куда оно поступило из Эрмитажа, а в Эрмитаж, по сообщению сотрудника музея, известного специалиста по западно-европейской живописи В. Э. Марковой, попало из собрания графа А. Г. Строганова, о котором упоминали М. А. Цявловский и М. Д. Беляев.

Именно этой картиной мог любоваться в свое время Пушкин, именно в ней находить сходство со своей невестой.