В 1829 году в переводе Н. И. Гнедича вышел полный текст «Илиады» Гомера на русском языке. Это событие в начале 1830 года вызвало восторженный отклик Пушкина в «Литературной газете» (1830, № 2):

«Наконец вышел в свет так давно и так нетерпеливо ожиданный перевод Илиады! Когда писатели, избалованные минутными успехами, большею частию устремились на блестящие безделки; когда талант чуждается труда, а мода пренебрегает образцами величавой древности; когда поэзия не есть благоговейное служение, но токмо легкомысленное занятие: с чувством глубоким уважения и благодарности взираем на поэта, посвятившего гордо лучшие годы жизни исключительному труду, бескорыстным вдохновениям, и совершению единого, высокого подвига. Русская Илиада перед нами. Приступаем к ее изучению, дабы со временем отдать отчет нашим читателям о книге, долженствующей иметь столь важное влияние на отечественную словесность» (XI, 88).

К 8 ноября 1830 года относится столь же восторженный стихотворный отклик Пушкина на перевод Гнедича:

Однако в промежутке между заметкой и этими стихотворными строками, в которых Гнедичу должным образом воздается за его «высокий подвиг», из-под пера Пушкина вышел еще один стихотворный отклик (датируется 1–10 октября 1830) эпиграмматического свойства:

Существует мнение, что в процессе «изучения» труда Гнедича (см. заметку в «Литературной газете») Пушкин якобы ощутил «однообразную высокость»[393] его перевода.

Думается, это не так. Ближе к истине, как нам представляется, был В. В. Вересаев, заметивший, что Пушкин выступил здесь «с присущей ему озорной насмешливостью» – соблазнившись случаем «противопоставить кривого Гнедича слепому Гомеру»[394].

Эпиграмма действительно остроумная и смешная, но несправедливая.

По-видимому, это как раз тот случай, про который говорится: ради красного словца не пожалеешь и родного отца. Именно поэтому она и была тщательно зачеркнута самим Пушкиным. Как замечает тот же Вересаев, «Пушкин устыдился своей эпиграммы и тщательно замазал ее чернилами»[395]. Не только «замазал чернилами», добавим мы, но никогда и никому не показывал и не читал – во всяком случае, мы не знаем, чтобы кто-то из его современников упоминал эту эпиграмму или записал в своей тетради среди других пушкинских текстов, каковых (тетрадей) от того времени осталось множество.

Иное дело потомки, а главное, исследователи творчества поэта, пушкинисты! От их вездесущего взгляда ничто не может укрыться. И вот, в 1910 году текст, 80 лет назад тщательно зачеркнутый самим автором, был ими прочитан:

«Совместными усилиями моими и Б. Л. Модзалевского, с помощью значительного увеличения фотографического снимка, удалось восстановить текст этого двустишия, представляющего, как и известная надпись на перевод Илиады, совершенно правильный пентаметр», – так сообщал об этом П. О. Морозов[396].

То есть только технические средства начала ХХ века позволили пушкинистам прочесть зачеркнутые автором строки. Пушкин, как следует из этого сообщения, зачеркнул непонравившийся ему в конечном счете текст весьма добросовестно и вполне мог надеяться, что его никто и никогда не прочтет.

Трудно согласиться с П. О. Морозовым в объяснении мотивов этого поступка Пушкина: «…опасаясь, что эта вспышка юмора может как-нибудь дойти до крайне самолюбивого Гнедича и испортить существовавшие между обоими поэтами добрые отношения, поторопился ее зачеркнуть с особенною тщательностью…»[397] Трудно согласиться, потому что эпиграмма была записана среди других черновых записей, сделанных в Болдине с 1 по 10 октября 1830 года, и, конечно, никаким образом дойти до Гнедича не могла. Зачеркнул ее Пушкин, «устыдившись» (как верно заметил Вересаев) своей «озорной насмешливости», а вовсе не потому, что чего-то опасался.

Тем не менее зачеркнутая автором эпиграмма была прочтена, и с тех пор в собраниях сочинений Пушкина оба стихотворных отклика на перевод Гнедича печатаются почти рядом: сначала (в соответствии с датой написания) «Крив был Гнедич поэт…», а чуть дальше «Слышу умолкнувший звук…». Противоречивость этих откликов, как и авторская воля Пушкина, издателей, похоже, нисколько не волнует. Между тем воля эта выражена предельно четко. Так, значит, и печатать эпиграмму наравне с другим стихотворным откликом на перевод «Илиады» совершенно неправомерно. Она, по логике вещей, могла бы печататься в примечаниях к двустишию «Слышу умолкнувший звук…» или в разделе «Другие редакции и варианты».

Как не вспомнить при этом возникающие порой бурные дискуссии пушкиноведов по поводу текстологии «Евгения Онегина» или «Бориса Годунова», обстоятельные доводы спорящих сторон, где наиважнейшим признается соблюдение авторской воли Пушкина.

Например, можно ли в хронологическом собрании сочинений Пушкина[398] помещать «Бориса Годунова» в 1825 год с ремаркой 1830 года («Народ безмолвствует»), как это сделал профессор С. А. Венгеров в самом авторитетном дореволюционном собрании сочинений поэта[399].

А вот при публикации эпиграммы «Крив был Гнедич поэт…» этот действительно наиважнейший довод почему-то во внимание не принимается.

Более того, появляются издания, где уже и не сообщается о том, что эпиграмма была тщательно зачеркнута Пушкиным и печатается, вообще-то говоря, без его ведома и разрешения. В примечаниях лишь поясняется, что оба двустишия связаны с выходом в свет перевода «Илиады», выполненного Гнедичем[400].

Такое отношение к пушкинским текстам, конечно, недопустимо. Эпиграмма не должна печататься в основном корпусе произведений Пушкина. Ее место, как уже указано выше, в примечаниях к двустишию «Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи…» или в разделе «Другие редакции и варианты».